Ушкуйник и запорожец. Мать и бабушка. Азбука. В лесах дрему-чих.
Вологда в 60-х годах. Политическая ссылка. Нигилисты и народники. Губернские
власти. Аристократическое воспитание. Охо-та на медведя. Матрос Китаев.
Гимназия. Цирк и театр. "Идиот". Учителя и сальтомортале.
Бесконечные дремучие, девственные леса вологодские сливаются на севере
с тундрой, берегом Ледовитого океана, на восток, через Уральский хребет, с
сибирской тайгой, которой, кажется, и конца-края нет, а на западе опять до
моря тянутся леса да болота, болота да леса.
И одна главная дорога с юга на север, до Белого мо-ря, до Архангельска
-- это Северная Двина. Дорога лет-няя. Зимняя дорога, по которой из
Архангельска зимой ры-бу возят, шла вдоль Двины, через села и деревни. Народ
селился, конечно, ближе к пути, к рекам, а там, дальше глушь беспросветная,
да болота непролазные, диким зве-рем населенные... Да и народ такой же дикий
блудился от рождения до веку в этих лесах... Недаром говорили:
-- Вологжане в трех соснах заблудились. И отвечали на это вологжане:
-- Всяк заблудится! Сосна от сосны верст со сто, а меж соснами лесок
строевой.
Родился я в лесном хуторе за Кубенским озером, и часть детства своего
провел в дремучих домшинских лесах, где по волокам да болотам непроходимым
-- медведи пешком ходят, а волки стаями волочатся.
В Домшине пробегала через леса дремучие быстрая речонка Тошня, а за
ней, среди вековых лесов, болота. А за этими болотами скиты раскольничьи
(люди древнего благочестия -- звали они себя.), куда доступ был только
зимой, по тайным нарубкам на деревьях, ко-торые чужому и не приметить, а
летом на шестах проби-раться приходилось, да и то в знакомых местах, а то
по-падешь в болотное окно, сразу провалишься -- и конец. А то чуть с кочки
оступишься -- тина засосет, не выпустит сверху человека и затянет.
На шестах пробирались. Подойдешь к болоту в сопро-вождении своего,
знаемого человека, а он откуда-то из-под кореньев шесты трехсаженные несет.
Возьмешь два шеста, просунешь по пути следования по болоту один шест, а
потом параллельно ему, на ар-шин расстояния -- другой, станешь на
четвереньки -- но-гами на одном месте, а руками на другом -- и ползешь боком
вперед, передвигаешь ноги по одному шесту и ру-ки иногда по локоть в воде,
по другому. Дойдешь до кон-ца шестов -- на одном стоишь, а другой вперед
двигаешь. И это был единственный путь в раскольничьи скиты, где уж очень
хорошими пряниками горячими с сотовым ме-дом угощала меня мать Манефа.
Разбросаны эти скиты были за болотами на высоких местах, красной сосной
поросших. Когда они появились -- никто и не помнил, а старики и старухи были
в них здесь родившиеся и никуда больше не ходившие... В белых ру-бахах, в
лаптях. Волосы подстрижены спереди челкой, а на затылке круглые проплешины
до кожи выстрижены -- "гуменышко", называли они это стриженное место.
Боро-ды у них косматые, никогда их ножницы не касались -- и ногти на ногах и
руках черные да закорузлые, вокруг пальцев закрюченные, отроду не стриглись.
А потому, что они веровали, что рай находится на вы-сокой горе, и после
смерти надо карабкаться вверх, что-бы до него добраться, -- а тут ногти-то и
будут нуж-ны (легенды искания рая с 12-го века). Так все веровали и никто не
стриг ногтей.
Чистота в избах была удивительная. Освещение-- лу-чина в светце. По
вечерам женщины сидят на лавках, прядут "куделю" и поют духовные стихи.
Посуда своей работы, деревянная и глиняная. Но чашка и ложка бы-ли у каждого
своя, и, если кто-нибудь посторонний, не их веры, поел из чашки или попил от
ковша, то она счита-лась поганой, "обмирщенной", и пряталась отдельно.
Я раза три был у матери Манефы -- ее сын Трефилий Спиридоньевич был
другом моего "дядьки", беглого ма-троса, старика Китаева, который и водил
меня в этот скит...
-- Смотаемся в поморский волок, -- скажет бывало он мне, и я радовался.
Волок -- другого слова у древних раскольников для леса не было. Лес они
называли бревна да доски.
Да и вообще в те времена и крестьяне так говорили. Бывало спросишь:
-- Далеко ли до Ватланова.
-- Волок, да волок-- да Ватланово.
-- Волок, да волок, да Вологда.
Это значит, надо пройти лес, потом поле и деревушку, а за ней опять
лес, опять волок.
Откуда это слово -- а это слово самое что ни есть древ-нее. В древней
Руси назывались так сухие пути, соединя-ющие две водные системы, где товары,
а иногда и лодки переволакивали от реки до реки...
Но в Вологодской губернии тогда каждый лес звался волоком. Да и верно:
взять хоть поморский этот скит, ку-да ни на какой телеге не проедешь, а
через болота вся-кий груз приходилось на себе волочь или на волокушах --
нечто вроде саней, без полозьев, из мелких деревьев. На-рубят, свяжут за
комли, а на верхушки, которые не за-тонут, груз кладут. Вот это и волок.
-- Не бегай в волок, волк в волоке, -- говорят ребя-тишкам.
Вологда. Корень этого слова, думаю, волок и только волок.
Вологда существовала еще до основания Москвы -- это известно по
истории. Она была основана выходцами из Новгорода. А почему названа Вологда
-- рисуется мне так:
Было на месте настоящего города тогда поселеньице, где жили новгородцы,
которое, может быть, и названия не имело. И вернулся непроходимыми лесами
оттуда в Нов-город какой-нибудь поселенец и рассказывает, как туда
добраться.
-- Волок да волок, волок да волок, а там и жилье. И невольно остается в
памяти слушающего музыка слов, и безымянное жилье стало: -- Вологда.
-- Волок да волок...
x x x
Родился я в глухих Сямских лесах Вологодской гу-бернии, где отец после
окончания курса семинарии был помощником управляющего лесным имением графа
Ол-суфьева, а управляющим был черноморский казак Петро Иванович Усатый, в
40-х годах променявший кубанские плавни на леса севера и одновременно
фамилию Усатый на Мусатов, так, по крайней мере, адресовали ему пись-ма из
барской конторы, между тем как на письмах с Кубани значилось Усатому. Его
отец, запорожец, после разгрома Сечи в 1775 г. Екатериной ушел на Кубань,
где обзавелся семейством и где вырос Петр Иванович, уча-ствовавший в
покорении Кавказа. С Кубани сюда он при-был с женой и малолетней дочкой к
Олсуфьеву, тоже участнику кавказских войн. Отец мой, новгородец с
Бе-лоозера, через год после службы в имении, женился на шестнадцатилетней
дочери его Надежде Петровне.
Наша семья жила очень дружно. Отец и дед были за-взятые охотники и
рыболовы, первые медвежатники на всю округу, в одиночку с рогатиной ходили
на медведя. Дед чуть не саженного роста, сухой, жилистый, носил всегда свою
черкесскую косматую папаху и никогда ника-ких шуб, кроме лисьей,
домоткацкого сукна чамарки и гру-бой свитки, которая была так широка, что ей
можно бы-ло покрыть лошадь с ногами и головой.
Моя бабушка, Прасковья Борисовна, и моя мать. На-дежда Петровна, сидя
по вечерам за работой, причем ма-ма вышивала, а бабушка плела кружева, пели
казачьи песни, а мама иногда читала вслух Пушкина и Лермон-това. Она и сама
писала стихи. У нее была сафьянная тетрадка со стихами, которую после ее
кончины так и не нашли, а при жизни она ее никому не показывала и чи-тала
только, когда мы были втроем. Может быть она со-жгла ее во время болезни? Я
хорошо помню одно из сти-хотворений про звездочку, которая упала с неба и
погиб-ла на земле.
Дед мой любил слушать Пушкина и особенно Рылеева, тетрадка со стихами
которого, тогда запрещенными, была у отца с семинарских времен. Отец тоже
часто читал нам вслух стихи, а дед, слушая Пушкина, говаривал, что Дмитрий
Самозванец был, действительно, запорожский ка-зак, и на престол его посадили
запорожцы. Это он слы-шал от своих отца и деда и других стариков.
"Бежал в сечь запорожскую
Владеть конем и саблей научился...".
Бывало читает отец, а дед положит свою ручищу на книгу, всю ее закроет
ладонью, -- и скажет:
-- Верно! -- и начнет свой рассказ о запорожцах. Много лет спустя,
будучи на турецкой войне, среди кубанцев-пластунов, я слыхал эту
интереснейшую легенду, переходившую у них из поколения в поколение,
подтвер-ждающую пребывание в Сечи Лжедимитрия: когда на ко-ронацию Димитрия,
рассказывали старики-кубанцы, при-были наши запорожцы почетными гостями, то
их распо-ложили возле самого Красного крыльца, откуда выходил царь. Ему
подвели коня, а рядом поставили скамейку, с которой царь, поддерживаемый
боярами, должен был садиться.
-- Вышел царь. Мы глядим на него и шепчемся, -- рассказывали депутаты
своим детям.
-- Знакомое лицо и ухватка. Где-то мы его видали...
Спустился царь с крыльца, отмахнул рукой бояр, пнул скамейку, положил
руку на холку да прямо, без стремени прыг в седло-- и как врос. И все разом:
-- Це наш Грицко!
А он мигнул нам: -- Помалкивай, мол. Да и поехал. И вспомнил я тогда на
войне моего деда, и вспоми-наю я сейчас слова старого казака и привожу их
дослов-но. Впоследствии этот рассказ подтвердил мне знамени-тый кубанец
Степан Кухаренко.
x x x
Учиться читать я начал лет пяти. Дед добыл откуда-то азбуку, которую я
помню и сейчас до мелочей. Каж-дая буква была с рисунком во всю страницу, и
каждый рисунок изображал непременно разносчика: А (тогда на-писано было
"аз") -- Апельсины. Стоит малый в поддев-ке с лотком апельсинов на голове.
Буки -- торговец бли-нами, Веди -- ветчина, мужик с окороком и т. д. На
не-которых страницах три буквы на одной. Например: У, Ферт, Хер-- изображен
торговец в шляпе гречневиком с корзиной и подпись: "У меня Французские
Хлебы". Далее следуют страницы складов: Буки-Аз-- ба, Веди-Аз-- ва,
Глаголь-Аз -- га. А еще далее нравоучительное изречение вроде следующего:
"Перед особами высшего нас состояния должно пока-зывать, что чувствуешь
к ним почтение, а с низшими на-до обходиться особенно кротко и дружелюбно,
ибо ничто так не отвращает от нас других, как грубое обхожде-ние".
В конце книги молитвы, заповеди и краткая священ-ная история с
картинами. Особенно эффектен дьявол с рогами, копытами и козлиной бородой,
летящий вверх тормашками с горы в преисподнюю.
Вскоре купил мне дед на сельской ярмарке другую аз-буку, которая была
еще интереснее. У первой буквы А изображен мужик, ведущий на веревке козу и
подпись:
"Аз. Антон козу ведет".
Дальше под буквой Д изображено дерево, в ствол которого вставлен желоб,
и по желобу течет струей в бочку жидкость. Подписано: "Добро. Деревянное
масло".
Под буквой С -- пальмовый лес, луна, показываю-щая, что дело происходит
ночью, и на переднем плане спит стоя, прислонясь к дереву, огромный слон, с
хобо-том и клыками, как и быть должно слону, а внизу два го-лых негра ручной
пилой подпиливают пальму у корня, а за ними десяток негров с веревками и
крючьями. Под картиной объяснение: "Слово. Слон, величайшее из жи-вотных, но
столь неуклюжее, что не может ложиться и спит стоя, прислонясь к дереву,
отчего и называется слон. Этим пользуются дикие люди, которые подпиливают
де-рево, слон падает и не может встать, тут дикари связы-вают его веревками
и берут".
Дальше в этой книге, обильной картинками, также священная история.
На горе Арарат стоит ковчег в виде огромной барки, из которой Ной
выгоняет длинной палкой всевозможных животных от верблюда до обезьян.
Помнится еще картина: облака, а по ним на паре ры-саков в развевающихся
одеждах мчится, стоя на колес-нице, Илья пророк... Далее берег моря,
наполовину из во-ды высунулся кит, а из его пасти весело вылезает пророк
Иона.
Хорошо помню, что одна из этих азбук была напеча-тана в Москве, имела
синюю обложку, а вторая -- крас-ную с изображением восходящего солнца.
Потом меня стала учить читать мать по хрестоматии Галахова, заучивать
стихотворения и писать с прописи, тоже нравоучительного содержания.
Других азбук тогда не было, и надо полагать, что Лев Толстой, Тургенев
и Чернышевский учились тоже по этим азбукам.

-- Не надо доктора! Я только ухо поцарапал, -- и Коля бросился к жене,
подавая ей со стола салфетку. А она, весело улыбаясь, зажала окровавленное
ухо сал-феткой, а другой рукой обняла мужа и сказала:
-- Я, милый Коля, больше не буду!-- и супруги рас-целовались.
Что значило это "не буду", так до сих пор никто и не знает. Дело
разбиралось в Петербургском окружном су-де, пускали по билетам. Натали
показала, что она, веря в искусство мужа, сама предложила стрелять в нее, и
Коля заявил, что стрелял наверняка, именно желая отстрелить кончик уха.
Защитник потребовал, чтобы суд проверил искусство подсудимого, и,
действительно, был сделан перерыв, назна-чена экспертиза, и Коля на
расстоянии десяти шагов вса-дил четыре пули в четырех тузов, которые держать
в ру-ках вызвалась Натали, но ее предложение было отклонено. Такая легенда
ходила в городе.
Суд оправдал дядю, он вышел в отставку, супруги по-селились в
вологодском имении, вот тогда-то я у них и бывал,
Когда отец мой женился на Марье Ильиничне Разнатовской, жизнь моя
перевернулась. Умер мой дед, и по летам я жил в Деревеньке, небольшой
усадьбе моей но-вой бабушки Марфы Яковлевны Разнатовской, добродуш-нейшей
полной старушки, совсем непохожей на важнуюпомещицу барыню. Она любила
хорошо поесть, и целое лето проводила со своими дворовыми, еще так недавно
бывшими крепостными, варила варенья, соленья и раз-ные вкусные заготовки на
зиму. Воза банок отправля-лись в Вологду. Бывшие крепостные не желали
оставлять старую барыню, и всех их ей пришлось одевать и кор-мить до самой
смерти. Туда же после смерти моего деда поселился и Китаев. Это был мой
дядька, развивавший меня физически. Он учил меня лазить по деревьям, обу-чал
плаванию, гимнастике и тем стремительным приемам, которыми я побеждал не
только сверстников, а и велико-возрастных.
-- Храни тайно. Никому не показывай приемов, а то они силу потеряют, --
наставлял меня Китаев, и я слушал его. Но о нем будет речь особо.
x x x
Итак, со смертью моей матери перевернулась моя жизнь. Моя мачеха
добрая, воспитанная и ласковая по-любила меня действительно как сына и
занялась моим воспитанием, отучая меня от дикости первобытных при-вычек. С
первых же дней посадила меня за французский учебник, кормя в это время
конфетами. Я скоро осилил эту премудрость и, подготовленный, поступил в
первый класс гимназии, но "светские" манеры после моего гувер-нера Китаева
долго мне не давались, хотя я уже говорил по-французски. Особенно это
почувствовалось в то вре-мя, когда отец с матерью уехали года на два в город
Никольск на новую службу по судебному ведомству, а я пе-реселился в семью
Разнатовских. Вот тут-то мне доста-лось от двух сестер матери, институток: и
сел не так, и встал не так, и ешь, как мужик! Допекали меня милые тетеньки.
Как-то летом, у бабушки в усадьбе, младшая Разнатовская, Катя, которую все
звали красавицей, оставила меня без последнего блюда. Обедаем. Сама бабуш-ка
Марфа Яковлевна, две тетеньки, я и призреваемая дама, важная и деревянная,
Матильда Ивановна, сидев-шая справа от меня, а слева красавица Катя. По
обыкно-вению та и другая то и дело пеняли меня: не ешь с ножа, и не ломай
хлеб на скатерть, и ложку не держи, как му-жик... За столом прислуживал
бывший крепостной, од-новременно и повар, и столовый лакей, плешивый Афраф.
Какое это имя и было ли у него другое -- я не знаю. В кухне его звали
Афрафий Петрович. Афраф, стройный, с седыми баками, в коломенковой ливрее,
чистый и выло-щенный, никогда ни слова не говорил за столом, а толь-ко
мастерски подавал кушанья и убирал из-под носу та-релки иногда с недоеденным
вкусным куском, так что я при приближении бесшумного Афрафа оглядывался и
за-пихивал в рот огромный последний кусок, что вызывало шипение тетенек и
сравнение меня то с собакой, то с крокодилом. Бабушка была глуховата, не
слышала их за-мечания, а когда слышала, заступалась за меня и увеще-вала
по-французски тетенек.
Вот съели суп. Подали отбивные телячьи котлеты с зе-леным горошком...
Поставили огромное блюдо душистой малины, мелкий сахар в вазах и два
хрустальных кув-шина с взбитыми сливками, -- мое самое любимое лаком-ство. Я
старался около котлеты, отрезая от кости кусоч-ки мяса, так как глодать
кость за столом не полагалось. Я не заметил, как бесшумный Афраф стал
убирать та-релки, и его рука в нитяной перчатке уже потянулась за моей, а
горошек я еще не трогал, оставив его, как лаком-ство, и когда рука Афрафа
простерлась над тарелкой, я ухватил десертную ложку, приготовленную для
малины, помог пальцами захватить в нее горошек и благополуч-но отправил его
в рот, уронив два стручка на скатерть. Ловко убрав упавший стручек, Афраф
поставил передо мной глубокую расписанную тарелку для малины, а те-тенька
ему:
-- Афраф, переверните тарелку Владимиру Алексее-вичу, он оставлен без
сладкого блюда, -- и рука Афрафа перевернула вверх дном тарелку, а ложку,
только что по-ложенную мной на скатерть, он убрал.
Я замер на минуту, затем вскочил со стула, перевер-нулся задом к столу
и с размаха хлюпнул на перевернутую тарелку, которая разлетелась вдребезги,
и под вопли и крики тетенек выскочил через балкон в сад и убежал в малинник,
где досыта наелся душистой малины под кри-ки звавших меня тетенек... Я
вернулся поздно ночью, а на утро надо мной тетеньки затеяли экзекуцию и
присут-ствовали при порке, которую совершали надо мной, надо сказать, очень
нежно, старый Афраф и мой друг-- кучер Ванька Брязгин.
Защитником моим был Николай Разнатовский, иногда наезжавший из имения,
да живший вместе с нами его брат, Семен Ильич, служивший на телеграфе,
простой, милый человек, а во время каникул -- третий брат, Саша
Разнатовский, студент петербургского университета, тот прямо подружился со
мной, гимназистом 2-го класса.
С гимназией иногда у меня бывали нелады: все хо-рошо, да математика
давалась плохо, из-за нее прихо-дилось оставаться на второй год в классах.
Еще со вто-рого класса я увлекся цирком и за две зимы стал недур-ным
акробатом и наездником. Конечно, и это отозвалось на занятиях, но уследить
за мной было некому. Во время приезда Саши Разнатовского, он репетировал
меня, но в конце концов исчез бесследно. Было известно, что он то-же замешан
в политику и в один прекрасный день он уехал в Петербург и провалился как
сквозь землю-- ни-какие розыски не помогли. В семье Разнатовских, по крайней
мере при мне, с тех пор не упоминали имени Саши, а ссыльный Николай
Михайлович Васильев, мой ре-петитор, говорил, что Саша бежал за границу и
переме-нил имя. И до сих пор я не знаю, куда девался Саша Разнатовский.
x x x
В это время Вологда была полна политическими ссыль-ными. Здесь были и
по делу Чернышевского, и "Молодой России", и нигилисты, и народники. Всех их
звали обы-ватели одним словом "нигилисты". Были здесь тогда П. Л. Лавров и
Н. В. Шелгунов, первого, впрочем, скоро выслали из Вологды в уездный
городишко Грязовец, от-куда ему при помощи богатого помещика Н. А.
Кудря-вого был устроен благополучный побег в Швейцарию. Дом Кудрявого был
как раз против окон гимназии и во флигеле этого дома жили ссыльные, которым
очень бла-говолила семья Кудрявых, а жена Кудрявого, Мария Фе-доровна,
покровительствовала им открыто, и на ее вечерах, среди губернской знати,
обязательно присутствовали важнейшие из ссыльных.
Вообще, тогда отношение к политическим во всех слоях общества было
самое дружественное, а ссыльным по-лякам, которых после польского восстания
1863 года бы-ло наслано много, покровительствовал сам губернатор, заядлый
поляк Станислав Фомич Хоминский. Ради них ему приходилось волей-неволей
покровительствовать и рус-ским политическим.
Ходили нигилисты в пледах, очках обязательно, и ши-рокополых шляпах, а
народники -- в красных рубахах, поддевках, смазных сапогах, также носили
очки синие или дымчатые, и тоже длинные, по плечам, волосы. И те и другие
были обязательно вооружены самодельными ду-бинами -- лучшими считались
можжевеловые, которые добывали в дремучих домшинских лесах.
Нигилистки коротко стриглись, носили такие же очки, красные
рубахи-косоворотки, короткие черные юбки и черные маленькие шляпки, вроде
кучерских.
М. Ф. Кудрявая, по инициативе и при участии ссыль-ных, в своем
подгородном имении завела большую мо-лочную ферму, где ссыльные жили и
работали. Выписа-ны были коровы-холмогорки, дело поставлено было ши-роко, и
в продаже впервые в городе появилось сливочное и сметанное масло в фунтовых
формах с надписью "Куд-рявая". Вскоре это масло стало поступать в большом
ко-личестве в Москву, в Ярославль и другие города. Для Во-логды цена за фунт
25 копеек казалась дорогой -- и мас-ло это подавать на стол считалось особым
шиком. Эта ферма была родоначальницей знаменитого и доныне во-логодского
масляного производства. Всякий ссыльный считал своим долгом первый визит
сделать Кудрявой и нередко поселялся на ее ферме. Впоследствии, в 1882
го-ду, приехав в Вологду, я застал во флигеле Кудрявой живших там Германа
Лопатина и Евтихия Карпова, дра-матурга, находившихся здесь в ссылке.
Исправником в Вологде был А. И. Саблин. Его дети были Михаил
(впоследствии сотрудник "Русских ведомо-стей"), юрист Александр и Николай,
застрелившийся в Тележной улице в Петербурге после "1-го марта" в мо-мент
ареста. В то время все трое были студентами, чис-лились неблагонадежными, и
отец, бывший под влиянием сыновей, мирволил политическим. Помощником
исправника был П. В. Беляев, женатый на Анне Михайловне Васильевой, два
брата которой, Николай и Александр, высланные в Вологду, ярые народники, с
дубинами и в красных рубахах, и были, сперва один, а потом другой, моими
репетиторами. Они жили у сестры, которая соби-рала у себя ссыльную молодежь
и даже остриглась и на-дела синие очки, но проносила только один день -- муж
попросил снять.
-- Сними, а то надо мной и так уже смеются!
При такой сочувствующей власти ссыльные не стес-нялись.
Была еще крупная власть -- это полицмейстер, полков-ник А. Д. Суворов,
бывший кавалерист, прогусаривший свое имение и попавший на эту должность по
протекции. Страстный псовый охотник, не признававший ничего кро-ме охоты,
лошадей, театра и товарищеских пирушек, не-пременно с жженкой и пуншем. Он
носился на шикарной паре с отлетом по городу, кнутиком подхлестывал
при-стяжную, сам не зная куда и зачем -- только не в поли-цейское
управление.
Как-то февральской вьюжной ночью, при переезде через реку Вологду, в
его сани вскочил волк (они стая-ми бегали по реке и по окраинам). Лихой
охотник, он принял ловкой хваткой волка за уши, навалился на него, приехал с
ним на двор театра, где сострунил его, пору-чил полицейским караулить и, как
ни в чем не бывало, звякнул шпорами в зрительном зале и занял свое обыч-ное
кресло в первом ряду. Попал он к четвертому акту "Гамлета". В последнем
антракте публика, узнав о волке, надела шубы, устремилась на двор смотреть
на это диво и уж в театр не возвращалась -- последний акт смотрел только
один Суворов в пустом театре.
Ну, какое дело Суворову до ссыльных? Если же та-ковые встречались у
собутыльников за столом -- среди гостей, -- то при встречах он раскланивался
с ними как со знакомыми. Больше половины вологжан-студентов бы-ли высланы за
политику из столицы и жили у своих род-ных -- и весь город был настроен
революционно.

x x x
Мы долго ехали на прекрасной тройке во время вью-ги, потом в какой-то
деревнюшке, не помню уж назва-ния, оставили тройку, и мужик на розвальнях
еще верст двенадцать по глухому бору тащил нас до лесной сто-рожки, где мы и
выспались, а утром, позавтракав, по-шли. Дядя мне дал свой штуцер, из
которого я стрелял не раз в цель.
Долго, помню, шли мы на лыжах по старому лыжно-му следу. Наконец
остановились у целой горы бурело-ма. Место кругом было заранее вытоптано,
так что мож-но ходить без лыж. Меня поставили близ толстой сосны, как раз
шагах в восьми от вывороченного и занесенно-го снегом корня дерева. Под
ним-то и была берлога. Дядя стал правее, левее помещик-охотник Ираклион
Корчагин, а сзади меня, должно быть, для моей безопасности, Китаев с
рогатиной в руках и ножом за поясом. Когда все было готово, лесник влез на
кучу бурелома и начал ты-кать длинным шестом под коренья вывороченной
вековой ели. Сначала щелкнули взводы курков... Потом дядя, улы-баясь, сказал
мне:
-- Смотри, целься в лопатку, не промахнись,-- это твой медведь, целься,
не горячись.
-- Не зевай, -- мигнул мне Корчагин.
Вдруг под снегом раздалось рычанье, а потом рев... Лесник, упершись
шестом в снег, прямо с дерева пере-прыгнул к нам на утоптанное место. В тот
же момент из-под снега выросла почти до половины громадная фигура медведя.
Я, не отдавая себе отчета, прицелился и спустил оба курка.
Гром выстрела и страшный рев... Я стоял, облокотясь о сосну, ни жив ни
мертв и сразу ничего не видел сквозь дым.
-- Браво, молодец! Наповал! -- послышался голос дяди, а из берлоги
рявкнул Китаев: -- Есть!
Когда он успел туда прыгнуть, я и не видал. А мед-ведя не было. Только
виднелась громадная яма в снегу, из которой шел легкий пар, и показалась
спина и голова Китаева. Разбросали снег, Китаев и лесник вытащили громадного
зверя, в нем было, как сразу определил Ки-таев, и оказалось верно, --
шестнадцать пудов. Обе пули попали в сердце. Меня поздравляли, целовали,
дивились на меня мужики, а я все еще не верил, что именно я, один я, убил
медведя!
Но зато ни один триумфатор не испытывал того, что ощущал я, когда ехал
городом, сидя на санях вдвоем с громадным зверем и Китаевым на козлах. Около
гимна-зии меня окружили товарищи, расспросам конца не бы-ло, и потом как я
гордился, когда на меня указывали и говорили: "Медведя убил!" А учитель
истории Н. Я. Соболев на другой день, войдя в класс, сказал, обращаясь ко
мне:
-- Здравствуй, ушкуйник! Поздравляю! Так и пошло -- ушкуйник. Да только
не надолго! Ушкуйник-то ушкуйником, а вот кто такой Никитуш-ка Ломов, --
заинтересовало меня. Когда я спросил об этом Николая Васильева, то он сказал
мне: "Погоди, узнаешь!" -- И через несколько дней принес мне запре-щенную
тогда книгу Чернышевского "Что делать?".
Я зачитался этим романом. Неведомый Никитушка Ломов, Рахметов, который
пошел в бурлаки и спал на гвоздях, чтобы закалить себя, стал моей мечтой,
моим вто-рым героем. Первым же героем все-таки был матрос Китаев.

x x x
Матрос Китаев. Впрочем, это было только его дере-венское прозвище,
данное ему по причине того, что он долго жил в бегах в Японии и в Китае. Это
был квадрат-ный человек, как в ширину, так и вверх, с длинными, огромными и
обезьяньими ручищами и сутулый. Ему бы-ло лет шестьдесят, но десяток мужиков
с ним не мог сладить: он их брал, как котят и отбрасывал от себя да-леко,
ругаясь неистово не то по-японски, не то по-китай-ски, что, впрочем, очень
смахивало на некоторые и рус-ские слова.
Я смотрел на Китаева, как на сказочного богатыря, и он меня очень
любил, обучал гимнастике, плаванию, лазанью по деревьям и некоторым
невиданным тогда при-емам, происхождение которых я постиг десятки лет
спустя, узнав тайны джиу-джитсу. Я, начитавшись Ку-пера и Майн-Рида, был в
восторге от Китаева, перед ко-торым все американские герои казались мне
маленькими. И, действительно, они били медведей пулей, а Китаев ре-зал их
один на один ножом. Намотав на левую руку ов-чинный полушубок, он выманивал,
растревожив палкой, медведя из берлоги, и когда тот, вылезая, вставал на
зад-ние лапы, отчаянный охотник совал ему в пасть с левой руки шубу, а ножом
в правой руке наносил смертельный удар в сердце или в живот.
Мы были неразлучны. Он показывал приемы борьбы, бокса, клал на ладонь,
один на другой, два камня и уда-ром ребра ладони разбивал их или жонглировал
бревна-ми, приготовленными для стройки сарая. По вечерам рас-сказывал мне о
своих странствиях вокруг света, о жизни в бегах в Японии и на необитаемом
острове. Не врал старик никогда. И к чему ему врать, если его жизнь бы-ла
так разнообразна и интересна. Многое, конечно, из его рассказов, так
напоминавших Робинзона, я позабыл. Бы-товые подробности японской жизни меня,
тогда искавше-го только сказочного героизма, не интересовали, а вот историю
его корабельной жизни и побега я и теперь пом-ню до мелочей, тем более, что
через много лет я встретил человека, который играл большую роль в судьбе
Китаева во время самого разгара его отчаянной жизни.
Надо теперь пояснить, что Китаев был совсем не Ки-таев, а Василий Югов,
крепостной, барской волей сдан-ный не в очередь в солдаты и записанный под
фамили-ей Югов в честь реки Юг, на которой он родился. Тогда вологжан
особенно охотно брали в матросы. Васька Югов скоро стал известен, как первый
силач и отчаянная го-лова во всем флоте. При спуске на берег в заграничных
гаванях Васька в одиночку разбивал таверны и уродо-вал в драках матросов
иностранных кораблей, всегдасчастливо успевая спасаться и являться иногда
вплавь на свой корабль, часто стоявший в нескольких верстах от берега на
рейде. Ему всыпали сотни линьков, гоняли сквозь строй, а при первом отпуске
на берег повторялась та же история с эпилогом из линьков -- и все как с гуся
вода.
Так рассказывал Китаев:
-- Бились со мной, бились на всех кораблях и прису-дили меня послать к
Фофану на усмирение. Одного имени Фофана все, и офицеры и матросы, боялись.
Он и вокруг света сколько раз хаживал и в Ледовитом океане за китом плавал.
Такого зверя, как Фофан, отродясь на све-те не бывало: драл собственноручно,
меньше семи зубов с маху не вышибал, да еще райские сады на своем ко-рабле
устраивал.
Китаев улыбался своим беззубым ртом. Зубов у не-го не было: половину в
рекрутстве выбили да в драках по разным гаваням, а остатки Фофан доколотил.
Однако отсутствие зубов не мешало Китаеву есть не только хлеб и мясо, но и
орехи щелкать: челюсти у него давно за-костенели и вполне заменяли зубы.
-- А райские сады Фофан так устраивал: возьмет да и развесит
провинившихся матросов в веревочных меш-ках по реям... Висим и болтаемся...
Это первое наказа-ние у него было. Я болтался-болтался как мышь на нит-ке...
Ну, привык, ничего-- заместо качели, только скрю-ченный сидишь, неудобно
малость.
И он, скорчившись, показал ту позу, в какой в мешках сиживал.
-- Фофан был рыжий, так, моего роста и такой же широкий, здоровущий и
красный из лица, как медная кастрюля, вроде индейца. Пригнали меня к нему
как раз накануне отхода из Кронштадта в Камчатку. Судно, как стеклышко,
огнем горит -- надраили. Привели меня к Фофану, а он уже знает.
-- Васька Югов? -- спрашивает.
-- Есть! -- отвечаю.
-- Крузенштерн, -- а я у Крузенштерна на последнем судне был, -- не
справился с тобой, так я справлюсь. -- И мигнул боцману. Ну, сразу за
здраю-желаю полсотни горячих всыпали. Дело привычное, я и глазом не
морг-нул, отмолчался. Понравилось Фофану. Встаю, обеими руками, согнувшись,
подтягиваю штаны, а он мне: -- Мо-лодец, Югов. -- Бросил я штаны, вытянулся
по швам и отвечаю: есть! А штаны-то и упали. Еще больше это по-нравилось
Фофану, что штаны позабыл для ради дисцип-лины.
-- На сальник! -- командует мне Фофан. А потом и давай меня по вантам,
как кошку, го-нять. Ну, дело знакомое, везде первым марсовым был
понравился... С час гонял-- а мне что! Похвалил меня Фофан и гаркнул:
-- Будешь безобразничать -- до кости шкуру спущу! И спускал. Вот, то
есть как, за всякие пустяки дерма-драл да в мешках на реи подвешивал. Прямо
зверь был. Убить его не раз матросы собирались, да боялись под-ступиться.
Фофан меня лупил за всякую малость. Уже просто человек такой был, что
не мог не зверствовать. И вышло от этого его характера вот какое дело. У
берегов Япо-нии, у островов каких-то, Фофан приказал выпороть за что-то
молодого матроса, а он болен был, с мачты упал и кровью харкал. Я и вступись
за него, говорю, стало-быть, Фофану, что лучше меня, мол, порите, а не его,
он не вынесет... И взбеленился зверяга...
-- Бунт? Под арест его. К расстрелу! -- Орет, и пена от злобы у рта.
Бросили меня в люк, а я и уснул. Расстреляют-то завтра, а я пока
высплюсь.
Вдруг меня кто-то будит:
-- Дядя Василий, тебя завтра расстреляют, беги,-- земля видна,
доплывешь.
Гляжу, а это тот самый матрос, которого наказать хотели... Оказывается,
все-таки Фофан простил его по болезни... Поцеловал я его, вышел на палубу,
ночь темная, волны гудят, свищут, море злое, да все-таки лучше расстрела...
Нырнул на счастье, да и очутился на необитаемом острове... Потом ушел в
Японию с ихними рыбаками, а через два года на "Палладу" попал, потом в Китай
и в Россию вернулся.

Директором гимназии был И. И. Красов. В первый раз я его увидел в
классе так:
-- Иван Иванович... Иван Иванович... -- зашептал класс и смолк.
Я еще не знал, кто такой Иван Иванович, но слышал тяжелые, слоновьи
шаги по коридору, и при каждом шаге вздрагивала стеклянная дверь нашего
класса. Шаги смолкли, и в открытой двери появился сначала синий громадный
шар с блестящими пуговицами, затем белая-белая коротенькая ручка и, наконец,
синий шар сделал какое-то смешное движение, пролез в дверь и, вместе с ним,
появилась добродушная физиономия с длинным утиным носом и едва заметными
сонными глазками. Из-под шара и руки, опершейся на косяк, показалось не то
тарелка киселя, не то громадное голое колено и вы-скочила маленькая
старческая бритая фигура инспектора Игнатьева с седой бахромой под большими
ушами. И ринулся маленький, семеня ножками, к доске, и выта-щил из-за нее
спрятавшегося Клишина.
-- Уж тут себе... Уж тут себе... На колени, мерзавец!..
-- Иван Иванович, простите... Иван Львович...-- то в одну, то в другую
сторону оборачивался с колен луно-образный купеческий сынок Клишин.
-- Иван Иванович... У меня штаны новые, -- отец драться будет.
-- Потому что... да, да, да...-- тоненьким тенорком раскатился Иван
Иванович и, повернувшись, стал вправ-лять свой живот в дверь, избоченился и
скрылся.
-- Уж тут себе... Уж тут себе... Вставай, скотина... Не тебя жалею,
лупетка толстая, штанов твоих родитель-ских... -- И засеменил за директором.
-- Го-го-го... го-го-го... -- раскатился басом зырянин Забоев.
Четырехугольная фигура, четырехугольное лицо, четырехугольные лоб и нос. В
первом классе он сидел 6 лет. Приезжал из Сольвычегодского уезда по зимам,
за тысячу верст, на оленях, его отец-зырянин, совершен-ный дикарь,
останавливался за заставой на всполье, в сорокаградусные морозы, и сын ходил
к нему ночевать и есть сырое мороженое оленье мясо. В этом же году его
выгнали за скандал: он пьяный ночью побросал с собор-ного моста в реку
патруль из четырех солдат, вместе с ружьями. А Клишин вышел из гимназии
перед рождест-вом и той же зимой женился. Таких великовозрастных бы-ло много
в первом классе. Конечно, все они были поротые. Хотя телесное наказание было
уже запрещено в гимна-зиях, но у нас сторожа Онисим и Андрей каждое
воскре-сенье устраивали "парти плезиры" на всполье, в тундру, специально для
заготовления розог, которые и хранили в погребе.
-- Чтобы свежие были!
Употреблять их приходилось все-таки редко, но тра-диции велись. Оба
сторожа, николаевские солдаты, ни-когда не могли себе представить, что можно
ребят не пороть.
-- Ум выгонять надо оттуда, чтобы он в голову шел,-- совершенно
безапелляционно заявил Онисим и сокрушался, что "мало порют ныне".
Мои отец тоже признавал этот способ воспитания, хотя мы с ним были
вместе с тем большими друзьями, ходили на охоту и по несколько дней,
товарищами, про-водили в лесах и болотах. В 12 лет я отлично стрелял и
дробью и пулей, ездил верхом и был неутомим на лы-жах. Но все-таки я был
такой безобразник, что будь у меня такой сын теперь, в XX веке, -- я,
несмотря ни на что, обязательно порол бы его.
Когда отец женился во второй раз, муштровала меня аристократическая
родня мачехи, ее сестры, да какая-то баронесса Матильда Ивановна, с
коричневым старым псом "Жужу"!.. В первый раз меня выпороли за то, что я,
купив сусального золота, вызолотил и высеребрил "Жу-жу" такие места, которые
у собак совершенно не при-нято золотить и серебрить.
x x x
Сидели все на балконе и пили кофе. Были гости. Ма-тильда Ивановна
сухая, чопорная в шелковой косынке, что-то вязала. Вдруг вбегает "Жужу", на
минутку садится, взвизгивает, вертится, поднимает ногу и тщетно старается
слизнуть золото, а оно так и горит. Что тут было! Меня "тетеньки" поймали в
саду, привели дворню и выпороли в беседке. Одна из тетенек, дева не первой
свежести, собственноручно нарвала крапивы и велела ввязать ее в розги. Потом
я ей за это жестоко отомстил. Стал к нам ездить офицер, за которого она
вышла потом замуж. По вечерам они уходили в старую беседку, в ту самую, где
меня пороли, и мирно беседовали вдвоем. Я проломал гнилую крышу у беседки
утром, а вечером, когда они сидели на диване и объяснялись в любви, я влез
на соседний высокий забор и в эту дыру на крыше, прямо на голову влюбленных,
высыпал целую корзину наловленных в пруде крупных жирных лягушек, штук сто!
Визг тети и оранье испуганного храброго вояки-же-ниха, гордившегося медалью
за усмирение Польши, я услышал уже из конца чужого сада. Мне за это ничего
не было. Жених и невеста молчали об этом факте, и много лет спустя я, будучи
уже самостоятельным, со-знался тете, с которой подружился. Оказывается, что
лягушки-то и устроили ее будущую счастливую семей-ную жизнь. Это был
лягушечий период. Справа от на-шего дома жил мальчик Костя. За то, что он
фискалил и жаловался на меня-- я посадил его в чан, где на дне была вода и
куда я накидал полсотни лягушек. Конечно, Костя пожаловался, и я был сечен
долго и больно. Это было требование отца Кости, старого бритого чиновника,
ходившего в фризовой шинели и засаленном форменном картузе. Эту шинель потом
я, в отместку за порку, всю разрисовал масляной охрой, все кругами, кругами.
До-гадывались, но уличить меня не смели. Для исполнения цели надо было рано
утром влезть из сада в окно и в сенцах, где висела шинель, поработать над
ней. Через неделю шинель поотчистили, но желтые круги все-таки были видны
даже через улицу.
-- Хорошенькие воспоминания детства: только одни шалости, а где же
ученье?
-- Извольте. Ученье? Да собственно говоря,-- ученья-то у меня было
мало.
Молодой ум вечно кипел сомнениями. Учишь в за-коне божием, что кит
проглотил пророка Иону, а в то же время учитель естественной истории
"Камбала" рас-сказывает, что у кита такое маленькое горло, что он можег
глотать только мелкую рыбешку. Я к о. Николаю. Рассказываю.
-- И выходишь ты дурак! И кто тебя учит этой ереси -- тоже дурак
выходит, сказано: во чреве китове три дня и три ноши. А если еще будешь
спрашивать глупости -- в карцер. Написано в книге и учи. Что, глу-пее тебя
что ли святые-то отцы, оболтус ты эдакий?
А Камбала -- тот свое:
-- И сравнению не подлежит! Это обыкновенный кит, и он может только
глотать малую рыбешку, а тот был кит другой, кит библейский -- тот и пророка
может. А ты, дурак, за неподобающие вопросы выйди из класса!
И в конце концов, иногда при круглых пятерках по предметам, стояло три
с минусом из поведения. Да еще на грех стал я стихи писать. И немало
пострадал за это...
x x x
В театр впервые я попал зимой 1865 года, и о театре до того времени не
имел никакого понятия, разве кроме того, что читал афиши на стенах и
заборах. Дома у нас никогда не говорили о театре и не посещали его, а мы,
гимназисты первого класса, только дрались на кулачки и делали каверзы
учителям и сторожу Онисиму.
В один прекрасный день я вернулся из гимназии, и тетя сказала мне:
-- Сегодня я беру тебя в театр, у нас ложа, -- и ука-зала на огромный
зеленый лист мягкой бумаги, висевшей на стене, где я издали прочел:
-- "Идиот".
А потом подошел и прочел всю афишу, буквы кото-рой до сих пор горят у
меня в памяти, как начертанные огненные слова на стене дворца Вальтасара.
-- "Вологда. С дозволения начальства. Труппой из-вестных артистов в
бенефис Мельникова представлена будет трагедия в 5-ти действиях "Идиот" или
"Тайна Гейдельбергского замка". Далее действующие лица, а затем и "Дон
Ранудо де-Калибрадос", или "Что за честь, коли нечего есть", при участии
известного артиста До-кучаева".
Вот только эти два лица и остались тогда в моей па-мяти, и с обоими из
них я впоследствии не раз встре-чался и вспоминал то огромное впечатление,
которое они на меня тогда произвели. И говорил мне тогда Мель-ников:
-- Не удивительно, батенька! Такого Идиота, как я, вы не увидите. Нас
только на всю Россию и есть два Идиота, -- я да Погонин.
Действительно, "Идиот" был коронной ролью того и другого. Мельников был
знаменитость и Докучаев тоже.
"После Докучаевской трепки, после истории в Кур-ске -- не жить", --
говорит в "Свадьбе Кречинского" из-битый за шулерство Расплюев. Докучаев и
его товарищ, актер Кулебякин, оба знаменитые в свое время силачи, на ярмарке
под Курском, исколотили вдвоем шайку шу-леров, а Докучаев, пытаясь выбросить
атамана этой шайки в узкое окно мазанки, мог просунуть только го-лову и
плечи,-- да так и оставил. Чтобы освободить злополучного, пришлось ломать
стену.
Так вот какие две знаменитости того времени произ-вели на меня
впечатление и заставили полюбить театр.
Когда мы пришли в зрительный зал, зажигали только еще свечи и лампы. Мы
сидели в литерной бельетажа, сбоку. Входила публика. В первый ряд прошел
толстен-ный директор нашей гимназии И. И. Красов в формен-ном сюртуке, за
ним петушком пробежал курчавый, как пудель, француз Ранси. Полицмейстер с
огромными уса-ми, какой-то генерал, похожий на Суворова, и мой отец стояли,
прислонясь к загородке оркестра, и важно огля-дывали публику, пока играла
музыка, и потом все они сели в первом ряду... Вдруг поднялся занавес-- и я
обомлел. Грозные серые своды огромной тюрьмы, и по ней мечется с визгом и
воем, иногда останавливаясь и воздевая руки к решетчатому окну, несчастный,
блед-ный юноша, с волосами по плечам, с лицом мертвеца. У него ноги голые до
колен, на нем грязная длинная жен-ская рубашка с оборванным подолом и
лохмотьями вместо коротких рукавов... И вот эта-то самая первая сцена
особенно поразила меня, и я во все время учеб-ного года носился во время
перемен по классу, воздевая руки кверху, и играл "Идиота", повторяя сцены по
тре-бованию товарищей. Это так интересовало класс, что многие, никогда не
бывавшие в театре, пошли на "Иди-ота" и давали потом представление в классе.
После окончания пьесы Мельникова вызывали без конца, и когда еще раз вызвали
его перед началом водевиля и он вышел в cюртуке, я успокоился, убедившись,
что это он "только представлял нарочно". Окончательно же успо-коился на
водевиле и выучил распевать товарищей не-которые запомнившиеся куплеты:

Нужно поручительство, --
Где порук найти, --
Ваше покровительство
Может нас спасти...

И после "Идиота" в классе копировал Докучаева, передавая важность
Дона-Ранудо... И это увлечение театром продолжалось до следующего учебного
года, когда я увлекся цирком и ради сальтоморталей забыл "Идиота" и важного
Дона-Ранудо.
Представление "Царя Максемьяна" солдатами в ка-зармах в 1866 году
произвело на наших гимназистов впечатление неотразимое, и много фраз из
этого произ-ведения долго были ходячими, а некоторые сцены мы разыгрывали в
антрактах. Представление это было всего только один раз, и гимназистов было
человек десять, попавших на "Максемьяна" только благодаря тому, что они были
или дети, или знакомые гарнизонных офице-ров. Зато мы, т. е. каждый из этого
десятка, были ге-роями дня в классе, и нас заставляли разыгрывать сцены и
рассказывать о виденном и слышанном.
-- Не подходи ко мне с отвагою, а то проколю тебя сею шпагою, --
повторяли ежедневно и много лет при всяком удобном случае, причем шпагу
изображала ручка или карандаш.

"То бурлаки идут бичевой..."

Я ходил по Тверицам, любовался красотой нагорного Ярославля, по ту
сторону Волги, дымившими у приста-ней пассажирскими пароходами, то белыми,
то розовы-ми, караваном баржей, тянувшихся на буксире... А где же бурлаки?
Я спрашивал об этом на пристанях -- надо мной смеялись. Только один
старик, лежавший на штабелях теса, выгруженного на берег, сказал мне, что
народом редко водят суда теперь, тащат только маленькие унжа-ки и коломенки,
а старинных расшив что-то давно уже не видать, как в старину было.
-- Вот только одна вчера такая вечером пришла, на-стоящая расшива, и
сейчас, так версты на две выше Твериц стоит; тут у нас бурлацкая перемена
спокон-веку была, аравушка на базар сходит, сутки, а то и двое, от-дохнет.
Вон гляди!..
И указал он мне на четверых загорелых оборванцев в лаптях, выходивших
из кабака. Они вышли со штофом в руках и направились к нам, их, должно быть,
привлек-ли эти груды сложенного теса.
-- Дедушка, можно у вас тут выпить и закусить?
-- Да пейте, кто мешает!
-- Вот спасибо, и тебе поднесем!
Молодой малый, белесоватый и длинный, в синих уз-ких портках и новых
лаптях, снял с шеи огромную вязку кренделей. Другой, коренастый мужик,
вытащил жестяную кружку, третий выворотил из-за пазухи варе-ную печенку с
хороший каравай, а четвертый, с черной бородой и огромными бровями, стал
наливать вино, и первый стакан поднесли деду, который на зов подошел к ним.
-- А этот малый с тобой, что ли? -- мигнул черный на меня.
-- Так, работенку подыскивает...
-- Ведь вы с той расшивы?
-- Оттоль! -- и поманил меня к себе.
-- Седай!
Черный осмотрел меня с головы до ног и поднес вина, Я в ответ вынул из
кармана около рубля меди и сереб-ра, отсчитал полтинник и предложил
поставить штоф от меня.
-- Вот, гляди, ребята, это все мое состояние, пропьем, а потом уж вы
меня в артель возьмите, надо и лямку попробовать... Прямо говорить буду,
деваться некуда, работы никакой не знаю, служил в цирке, да пришлось уйти, и
паспорт там остался.
-- А на кой ляд он нам?
-- Ну что ж, ладно! Айда с нами, по заре выходим. Мы пили, закусывали,
разговаривали... Принесли еще штоф и допили.
-- Айда-те на базар, сейчас тебя обрядить надо... Коньки брось, на
липовую машину станем!
Я ликовал. Зашли в кабак, захватили еще штоф, два каравая ситнего,
продали на базаре за два рубля мои сапоги, купили онучи, три пары липовых
лаптей и весь-ма любовно указали мне, как надо обуваться, заставив меня три
раза разуться и обуться. И ах, как легко после тяжелой дороги от Вологды до
Ярославля показались мне лапти, о чем я и сообщил бурлакам.
-- Нога-то как в трактире! Я вот сроду не носил сапогов,-- утешил меня
длинный малый.
Приняла меня оравушка без расспросов, будто при-шел свой человек. По
бурлацкому статуту не подобает расспрашивать, кто ты, да откуда?
Садись, да обедай, да в лямку впрягайся! А откуда ты, никому дела нет.
Накормили меня ужином, кашицей с соленой судачиной, а потом я улегся вместе
с другими на песке около прикола, на котором был намотан конец бичевы, а
другой конец высоко над водой поднимался к вершине мачты. Я уснул, а кругом
еще разговаривали бурлаки, да шумела и ругалась одна пьяная кучка,
рас-пивавшая вино. Я заснул как убитый, сунув лицо в пе-сок-- уж очень
комары и мошкара одолевали, особенно, когда дым от костра несся в другую
сторону.
Я проснулся от толчка в бок и голоса над головой:
-- Вставай, ребятушки, встава-ай...
Песок отсырел... Дрожь проняла все тело... Только что рассвело...
Травка не колыхнется, роса на листочке поблескивает... Ветерок пошевеливает
белый туман над рекой... Вдали расшива кажется совсем черной...
-- Подходи к отвальной!
Около приказчика с железным ведром выстраивалась шеренга вставших с
холодного песка бурлаков с заспан-ными лицами, кто расправлял наболелые
кости, кто сту-чал от утреннего холода зубами.
Согреться стаканом сивухи -- у всех было единой целью и надеждой.
Выпивали... Отходили... Солили лом-ти хлеба и завтракали... Кое-кто запивал
из Волги в нападку водой с песочком и тут же умывался, утираясь кто рукавом,
кто полой кафтана. Потом одежу, а кто за-пасливый, так и рогожу, на которой
спал, валили в лод-ку, и приказчик увозил бурлацкое имущество к посуди-не.
Ветерок зарябил реку... Согнал туман... Засверкали первые лучи восходящего
солнца, а вместе с ним и вете-рок затих... Волга-- как зеркало... Бурлаки
столпились возле прикола, вокруг бичевы, приноравливаясь к лямке,
-- Хомутайсь!-- рявкнул косной с посудины... Стали запрягаться, а
косной ревел:
-- Залогу!..
Якорные подъехали на лодке к буйку, выбрали канаты, затянули дубинушку
и, наконец, якорь показал из воды свои черные рога...
-- Ходу, ребятушки, ходу! -- надрывался косной.
-- Ой, дубинушка, ухнем, ой, лесовая, подернем, по-дернем, да ух, ух,
ух...
Расшива неслышно зашевелилась.
-- Ой, пошла, пошла, пошла...
А расшива еще только шевелилась и не двигалась... Оравушка топталась на
месте, скрипнула мачта...
-- Ой, пошла, пошла, пошла...

x x x
То мы хлюпали по болоту, то путались в кустах. Ну и шахма! Вся
тальником заросла. То в болото, то в воду лезь.
Ругался "шишка" Иван Костыга, старинный бурлак,из низовых.
На то ты и "гусак", чтобы дорогу-путь держать, -- сказал "подшишечный"
Улан, тоже бывалый.
-- Да нешто это наш бичевник!.. Пароходы съели бур-лака... Только наш
Пантюха все еще по старой вере.

-- Народом кормился и отец мой и я. Душу свою не-чистому не отдам. Что
такое пароходы? Кто их возит? Души утопленников колеса вертят, а нечистые их
огнем палят...

Этот разговор я слышал еще накануне, после ужина. Путина, в которую я
попал, была случайная. Только один на всей Волге старый "хозяин" Пантелей
из-за Утки-Майны водил суда народом, по старинке.
Короткие путины, конечно, еще были: народом под-нимали или унжаки с
посудой или паузки с камнем, и наша единственная уцелевшая на Волге
Крымзенская расшива была анахронизмом. Она была старше Ивана Костыги,
который от Утки-Майны до Рыбны больше два-дцати путин сделал у Пантюхи, и
потому с презрением смотрел и на пароходы и на всех нас, которых бурлака-ми
не считал. Мне посчастливилось, он меня сразу по-ставил третьим, за
подшишечным Уланом, сказав:
-- Здоров малый, -- этот сдержить! И Улан подтвердил: сдержить! И
приходилось сдерживать, -- инда икры болели, грудь ломило и глаза наливались
кровью.
-- Суводь (Суводь -- порыв встречного течения.), робя, держись.
О-го-го-го... -- загремело с расшивы, попавшей в водоворот.
И на повороте Волги, когда мы переваливали пес-чаную косу, сразу
натянулась бичева, и нас рвануло на-зад.
-- Над-дай, робя, У-ух! -- грянул Костыга, когда мы на момент
остановились и кое-кто упал:
-- Над-дай! Не засарива-ай!.. -- ревел косной с прясла.
Сдержали. Двинулись, качаясь и задыхаясь... В гла-зах потемнело, а
встречное течение, суводь -- еще крути-ла посудину.
-- Федька, пудиля! -- хрипел Костыга. И сзади меня чудный высокий тенор
затянул звонко и приказательно:
-- Белый пудель шаговит...
-- Шаговит, шаговит... -- отозвалась на разные голо-са ватага -- и я
тоже с ней.
И установившись в такт шага, утопая в песке, мы уже пели черного
пуделя.
-- Черный пудель шаговит, шаговит... Черный пудель шаговит, шаговит.
И пели, пока не побороли встречное течение.
А тут еще десяток мальчишек с песчаного обрывисто-го яра дразнили нас:
-- Аравушка! аравушка! обсери берега!
Но старые бурлаки не обижались, и никакого внима-ния на них:
-- Что верно, то верно, время холерное!
-- Правдой не задразнишь,-- кивнул на них Улан. Обессиленно двигалась.
Бичева захлюпала по воде. Расшива сошла со стержня...
-- Не зас-сарива-ай!..-- и бичева натягивалась.
-- Еще ветру нет, а то искупало бы! -- обернулся ко мне Улан.
-- Почему Улан? -- допытывался я после у него. Ока-зывается, давно это
было -- остановили они шайкой трой-ку под Казанью на большой дороге, и по
дележу ему до-стался кожаный ящик. Пришел он в кабак на пристани, открыл, --
а в ящике всего-на-всего только и оказалась уланская каска.
-- Ну и смеху было! Так с тех пор и прозвали Ула-ном.
Смеется, рассказывает.
Когда был попутный ветер-- ставили пару и шли легко и скоро, торопком,
чтобы не засаривать в воду бичеву.

x x x
Давно миновали Толгу -- монастырь на острове. Солнце закатывалось,
потемнела река, пояснел песок, а тальники зеленые в черную полосу слились.
-- Засобачивай!
И гремела якорная цепь в ответ.
Булькнули якоря на расшиве... Мы распряглись, отхлестнули чебурки
лямочные и отдыхали. А недалеко от берега два костра пылали и два котла
кипятились. Ка-шевар часа за два раньше на завозне прибыл и ужин варил.
Водолив приплыл с хлебом с расшивы.
-- Мой руки, да за хлеб-- за соль!
Сели на песке кучками по восьмеро на чашку. Сперва хлебали с хлебом
"юшку", т. е. жидкий навар из пшена с "поденьем", льняным черным маслом, а
потом густую пшенную "ройку" с ним же. А чтобы сухое пшено в рот лезло--
зачерпнули около берега в чашки воды: ложка каши-- ложка воды, а то ройка
крута и суха-- в глотке стоит. Доели. Туман забелел кругом. Все жались под
дым, а то комар заел. Онучи и лапти сушили. Я в пер-вый раз в жизни надел
лапти и нашел, что удобнее обуви и не придумаешь: легко и мягко.
Кое-кто из стариков уехал ночевать на расшиву.
Федя затянул было "Вниз по матушке"...-- да не вышло. Никто не
подтянул. И замер голос, прокатившись по реке и повторившись в лесном
овраге...
А над нами, на горе, выли барские собаки в Подберезном.
Рядом со мной старый бурлак, седой и почему-то без-ухий, тихо
рассказывал сказку об атамане Рукше, кото-рый с бурлаками и казаками
персидскую землю завое-вал... Кто это завоевал?.. Кто этот Рукша? Уж не
Стенька ли Разин? Рукша тоже персидскую царевну увез.
Скоро все заснули.
Моя первая ночь на Волге. Устал, а не спалось. Из-мучился -- а душа
ликовала -- и ни клочка раскаяния, что я бросил дом, гимназию, семью, сонную
жизнь и ушел в бурлаки. Я даже благодарил Чернышевского, который и сунул
меня на Волгу своим романом "Что делать".

x x x
Особый народ были старые бурлаки. Шли они на Вол-гу-- вольной жизнью
пожить. Сегодняшним днем жили, будет день, будет хлеб!
Я сдружился с Костыгой, более тридцати путин сде-лавшим в лямке по
Волге. О прошлом лично своем он говорил урывками. Вообще, разговоров о себе
в бурла-честве было мало -- во время хода не заговоришь, а ночь спишь, как
убитый... Но вот нам пришлось близ Яковлевского оврага за ветром простоять
двое суток. Добыли вина, попили порядочно, и две ночи Костыга мне о бы-лом
рассказывал...
-- Эх, кабы да старое вернуть, когда этих пароходищ было мало! Разве
такой тогда бурлак был? Что теперь бурлак? -- из-за хлеба бьется! А прежде
бурлак вольной жизни искал. Конечно, пока в лямке, под хозяином идешь,
послухмян будь... Так разве для этого тогда в бурлаки шли, как теперь, чтобы
получить путинные да по домам. разбрестись? Но и дома-то своего у нашего
брата не бы-ло... Хошь до меня доведись? Сжег я барина и на Волгу... Имя
свое забыл: Костыга да Костыга... А Костыгу вся бурлацкая Волга знает. У
самого Репки есаулом был... Вот это атаман! А тоже, когда в лямке, и он, и я
хозяину подчинялись -- пока в Нижнем али в Рыбне расчет не получишь. А как
получили расчет -- мы уже не лямошники, а станишники! Раздобудем в Рыбне
завозню, собе-рем станицу верную, так, человек десять, и махить на низ... А
там по островам еще бурлаки деловые, знаемые, найдутся -- глядь, около Камы
у нас станица в полсот-ни, а то и больше... Косовыми разживемся с птицей --
парусом... Репка, конечно, атаманом... Его все боялись, а хозяева уважали...
Если Репка в лямке-- значит посуди-на дойдет до места... Бывало-че идем в
лямке, а на нас разбойная станица налетает, так, лодки две, а то
три...Издаля атаман ревет на носу:
-- Ложись, дьяволы!
Ну, конечно, бурлаку своя жизнь дороже хозяй-ского добра. Лодка
атаманская дальше к посудине ле-тит:
-- Залогу!
Испуганный хозяин или прикащик видит, что ни-чего не поделаешь, бросит
якорь, а бурлаки лягут носом вниз... Им что? Ежели не послушаешь, -- самих
перебьют да разденут до нага... И лежат, а станица очищает хо-зяйское добро
да деньги пытает у прикащика. Ну, с Репкой не то: как увидит атаман Репку
впереди -- он завсегда первым, гусаком ходил-- так и отчаливает... Раз
атаман Дятел, уж на что злой, сунулся на нашу ватагу, дело бы-ло под
Балымерами, высадился, да и набросился на нас. Так Репка всю станицу разнес,
мы все за ним, как один, пошли, а Дятла самого и еще троих на смерть уложили
в драке... Тогда две лодки у них отобрали, а добра всякого, еды и одежы было
уйма, да вина два бочонка... Ну, это мы подуванили... С той поры ватагу, где
был Репка, не трогали... Ну вот, значит, мы соберем станицу так чело-век в
полсотни и все берем: как увидит аравушка Репку-атамана, так сразу тут же
носом в песок. Зато мы бур-лаков никогда не трогали, а только уж на посуде
дочиста все забирали. Ой и добра, и денег к концу лета наберем...
Увлекается Костыга -- а о себе мало; все Репка да Репка.
-- Кончилась воля бурлацкая. Все мужички деревен-ские, у которых жена
да хозяйствишко... Мало нас, воль-ных, осталось. Вот Улан да Федя, да еще
косной Никашка... Эти с нами хаживали.
А как-то Костыга и сказал мне:
-- Знаешь что? Хочется старинку вспомнить, разок еще гульнуть. Ты, я
гляжу, тоже гулящий... Хошь и мо-лод, а из тебя прок выйдет. Дойдем до
Рыбны, а там со-берем станицу, да махнем на низ, а там уж у меня кое-что на
примете найдется. С деньгами будем...
А потом задумался и сказал:
-- Эх, Репка, Репка! Вот ежели его бы -- ну прямо по шапке золота на
рыло... Пропал Репка... Годов восемь на-зад его взяли, заковали и за бугры
отправили... Кто он-- не дознались...
И начал он мне рассказывать о Репке:
-- Годов тридцать атаманствовал он, а лямки никогда не покидал, с весны
в лямке, а после путины станицу по-ведет... У него и сейчас есть поклажи
зарытые. Ему зо-лото плевать... Лето на Волге, а зимой у него притон есть,
то на Иргизе, то на Черемшане... У раскольников на Черемшане свою избу
выстроил, там жена была у не-го... Раз я у него зимовал. Почет ему ото всех.
Зимой по степенному живет, чашкой-ложкой отмахивается, а как снег таять
начал -- туча тучей ходит... А потом и уйдет на Волгу...
-- И знали раскольники -- зачем идет?
-- И ни-ни. Никто не знал. Звали его там Василий Ивановичем. А что он
-- Репка, и не думали. Уж после воли как-то летом полиция и войска на скит
нагрянули, а рас-кольники в особой избе сожгли сами себя. И жена Репки тоже
сгорела. А он опять с нами на Волге, как ни в чем не бывало... Вот он какой
Репка! И все к нему с уваже-нием, прикащики судовые шапку перед ним ломали,
всяк к себе зовет, а там власти береговые быдто и не видят его... -- знали,
кто тронет Репку, -- тому живым не быть, коли не он сам, так за него
пришибут...
* * *
И часто по ночам отходим мы вдвоем от ватаги и все говорит, говорит,
видя, с каким вниманием я слушал его... Да и поговорить-то ему хотелось,
много на сердце было всего, всю жизнь молчал, а тут во мне учуял верного
че-ловека. И каждый раз кончал разговор:
-- Помалкивай. Быдто слова не слышал. Сболтнешь раньше, пойдет
блекотанье, ничего не выйдет, а то и беду наживешь... Станицу собирать надо
сразу, чтобы не осты-ли... Наметим, стало быть, кого надо, припасем лодку--
-да сразу и ухнем...
-- Надо сразу! -- Первое дело, не давать раздумы-ваться. А в лодку
сели, атамана выбрали, поклялись стоять всяк за свою станицу и слушаться
атамана-- дело пойдет. Ни один станишник еще своему слову не изменял.
Увлекался старый бурлак.
-- Молчок! До Рыбны ни словечка... Там теперь мно-го нашего брата,
крючничают... Такую станицу подбе-рем... Эх, Репки нет!
Этот разговор был на последней перемене перед са-мым Рыбинском...
-- Ну, так идешь с нами?
-- Ладно, иду, -- ответил я, и мы ударили по рукам.
-- Иду!
-- Ладно.

И прижал Костыга палец к губам -- рот запечатал.

А мне вспомнился Левашов и Стенька Разин.
* * *
Рассчитались с хозяином. Угостил он водкой, покло-нился нам старик в
ноги:
-- Не оставьте напередки, братики, на наш хлеб-соль, на нашу кашу!
И мы ему поклонились в ноги: уж такой обычай ста-ринный бурлацкий был.
Понадевали сумки лямошники, все больше мужички костромские были, --
"узкая порка", и пошли на пароход-ную пристань, к домам пробираться, а я,
Костыга, Федя и косной прямо в трактир, где крючники собирались. На-роду еще
было мало. Мы заняли стол перед открытым окном, выходящим на Волгу, где в
десять рядов стояли суда с хлебом и сотни грузчиков с кулями и мешками
бы-стро, как муравьи, сбегали по сходням, сверкая крюком, бежали обратно за
новым грузом. Спросили штоф сивухи, рубца, воблы да яичницу в два десятка
яиц заказали:
-- С привалом!
-- С привалом!
Не успели налить по второму стакану, как три широ-коплечих богатыря в
красных жилетках, обшитых галу-ном, и рваных картузах ввалились в трактир.
Как су-масшедший, вскочил Костыга, чуть стол не опрокинул. Улан за ним...
Обнимаются, целуются... и с ними, и с Фе-дей...
-- Петля! Балабурда!! Вы откуда, дьяволы? Составили стол. Сели. Я
молчал. Пришедшие на меня покосились и тоже молчали -- да выручил Костыга:
-- Это свой... Мой дружок, Алеша Бешеный. Нужно сказать, что я и в
дальнейшем везде назы-вался именем и отчеством моего отца, Алексей Иванов,
нарочно выбрав это имя, чтобы как-нибудь не спутаться, а Бешеным меня
прозвали за то, что я к концу путины со-вершенно пришел в силу и на отдыхе
то на какую-нибудь сосну влезу, то вскарабкаюсь на обрыв, то за Волгу
спла-ваю, на руках пройду или тешу ватагу, откалывая сальто-мортале, да еще
переборол всех по урокам Китаева. При-шедшие мне пожали своими железными
лапами руку.
-- Удалой станишник выйдет! -- похвалил меня Ко-стыга.
-- Жидковат... Ручонка-то бабья, -- сказалБала-бурда.
Мне это показалось обидно. На столе лежала сдача-- полового за горячими
кренделями и за махоркой посы-лали. Я взял пятиалтынный и на глазах у всех
согнул его пополам -- уроки Китаева, -- и отдал Балабурде:
-- Разогни-ка!-
Дико посмотрели на меня, а Балабурда своими огром-ными ручищами вертел
пятиалтынный.
-- Ну тя к лешему, дьявол! -- и бросил. Петля попробовал -- не вышло.
Тогда третий, моло-дой малый, не помню его имени-- попробовал, потом
за-кусил зубами и разогнул.
-- Зубами. А ты руками разогни,-- захохотал Улан. Я взял монету, еще
раз согнул ее, пирожком сложил и отдал Балабурде, не проронив ни слова. Это
произвело огромный эффект и сделало меня равноправным.
* * *
Пили, ели, спросили еще два штофа, но все были со-вершенно трезвы. Я
тогда пил еще мало, и это мне в вину не ставили:
-- Хошь пьешь -- не хошь, как хошь, нам же лучше, вина больше
останется.
Пили и ели молча. Потом, когда уже кончали третий штоф и доедали третью
яичницу, Костыга и говорит, на-клонясь, полушепотом:
-- Вот што, робя! Мы станицу затираем. Идете с на-ми?
-- Какая сейчас станица, ежели пароходы груз за-брали. А ежели сунуться
куда вглубь, народу много на-до.... Где его на большую станицу соберешь? --
сказал Петля.
-- Опять холера... теперь никакие богатства ни к че-му... а с деньгами
издыхать страшно.
-- А ты носи медный пятак на гайтане, а то просто в лапте, никакая
холера к тебе не пристанет... -- посовето-вал Костыга. -- Первое средство,
старинное... Холера только меди и боится, черемшанские старики сказывали.
Как-то на минуту все смолкли. А Петля нам вдруг:
-- Брось станицу! Поступай к нам в артель крючни-чать.
-- А ну вас! Пойду я крючничать! -- рассердился Ко-стыга.
-- Ишь ты какой. Почище тебя крючничают. У нас сам Репка за старшего.
-- Как, Репка?! -- и Костыга звякнул кулачищем по столу, так что посуда
запрыгала.
-- Да так, сам атаман Репка... -- подтвердили слова Петли его товарищи,
* * *
И выяснилось, что Петля встретил Репку весной в Са-маре, куда он только
что прибыл из Сибири, убежав из тюрьмы, и пробирался на Черемшаны, где в
лесу у него была зарыта "поклажа" -- золото и серебро. Разудалый Петля
уговорил его "веселья для ради" поехать в Рыбну покрючничать -- "все на
народе",-- а на зиму и в скит можно. И вот Репка и Петля захватили с собой
слоняв-шегося по пристани Балабурду, добывшего где-то даже паспорт,
подходящий по приметам, и все втроем прибы-ли в Рыбинск. В Рыбинске были
хозяйские артели грузчи-ков, т. е. работали от хозяина за жалованье. К
хозяевам обращались судовщики с заказом выгружать хлеб, кото-рый приходил то
насыпью в судах, а то в кулях и меш-ках. В артелях грузчиков главной силой
считались "батыри"; их обязанность была выносить с судна уже гото-вые кули и
мешки на берег. Сюда брались самые лов-кие и самые сильные: куль муки 9
пудов, куль соли 12 пу-дов и полукуль 6 пудов. Конечно, хозяева брали
львиную долю и наживали с каждого рабочего иногда половину его заработка.
Работать от хозяина Репке было не к лицу; он привык сам верховодить и
атаманствовать над удалыми станицами и всю добычу рискованных набегов
поровну тырбанить между товарищами. Собрал он здесь при помощи Петли и
Балабурды человек сорок знако-мых бурлаков и грузчиков, отобрав самых
лучших, голов-ку, основал неслыханную дотоль артель, которая рабо-тает
скорее, берет дешевле, а товарищи получают вдвое больше, чем у хозяина.
Репка, получая с хозяина деньги, целиком их приносит в артель и делит
поровну и по за-слугам: батыри, конечно, получают больше, а засыпка и
выставка(Засыпка -- хлеб в кули насыпает, а выставка устав-ляет кули, чтобы
батырю брать удобно.), у которых работа легкая -- меньше. И сам он получает
столько же, сколько батырь, потому что ра-ботает наравне с ними, несмотря на
свои почти семь-десят лет, еще шутки шутит: то два куля принесет, то на куль
посадит здоровенного приказчика и, на диво всем, легко сбежит с ним по
зыбкой сходне... Артель Репки ще-голяла и наружным видом: на всех батырях
были жи-летки красного сукна, обшитые то золотым, то серебря-ным, смотря по
степени силы, галуном, а на спине сафь-янные кобылки, на которые ставили
куль. Через плечо у каждого железный крюк. Артель Репки держалась
обо-собленно, имела свой общий котел и питалась лучше всех других рабочих.
Попасть в эту артель было почти невоз-можно. Только, когда разыгралась
холера -- пришлось добавлять народу. Вот в эту-то артель нам и предложили
вступить... Костыга и Улан сперва отказались, хотя имя Репки заставило
задуматься удал-добрых молодцев. Но и это, пожалуй, не удержало бы Костыгу,
уже нашего атамана, и быть бы мне в разбойной станице -- да только несчастье
с Репкой спасло меня от этого.
Далее нам Петля рассказал, что на Репку, конечно, взъелись все
конкуренты-хозяева, которых рабочие нача-ли попрекать новой артелью и лучшие
батыри перешли в нее, Нашлись предатели, которые хозяевам рассказали о том,
кто такой Репка, и за два дня до нашего прихода в Рыбинск Репку подкараулили
одного в городе, арестова-ли его, напав целой толпой городовых, заключили в
тю-ремный замок, в одиночку, заковав в кандалы. И поста-новили старые его
товарищи и станишники-- во что бы то ни стало вызволить своего атамана.
Через подкуп пи-саря в тюрьме узнали они, что Репку отправят в Ярославль
только зимой, чтобы судить в окружном суде. И постано-вили его выручить, а
для этого продолжали вести артель, чтобы заработать денег, напасть на конвой
и спасти сво-его атамана. Только тут Костыга отложил свою затею. Мы
поступили в артель. Паспортов ни у кого не было, да и полиция тогда не смела
сунуться на пристани, во-пер-вых, потому, чтобы не распугать грузчиков, без
которых все хлебное дело пропадет, а, во-вторых, боялись холеры. Кроме
Репки, -- и то в городе взяли его, -- так никого из нас и не тронули.

x x x
Куда бы повернула моя судьба -- не знаю, если бы не вышло следующего:
проработав около месяца в артели Репки, я, жалея отца моего и мачеху,
написал-таки им письмо, в котором рассказал в нескольких строках, что прошел
бурлаком Волгу, что работаю в Рыбинске крюч-ником, здоров, в деньгах не
нуждаюсь, всем доволен и к зиме приеду домой.
Как-то после обеда артель пошла отдыхать, я надел козловые с красными
отворотами и медными подковками сапоги, новую шапку и жилетку праздничную и
пошел в город, в баню, где я аккуратно мылся, в номере, холод-ной водой
каждое воскресенье, потому что около приста-ней Волги противно да и опасно
было по случаю холеры купаться. Поскорее вымылся, переоделся во все чистое,
и в своей красной жилетке с золотым галуном иду по главной улице. Вдруг
шагах в двадцати от меня из подъ-езда гостиницы сходит на тротуар знакомая
фигура: вы-сокий человек с усами, лаковые сапоги, красная рубаха, шинель в
накидку и белая форменная фуражка. Я, не помня себя от радости, подбегаю к
нему:
-- Папа, здравствуй!

Он поднял вверх руки и на всю улицу хохочет:

-- Ах, черт тебя дери! Вот так мундир! Ну и молод-чик!
Мы обнялись, поцеловались и пошли к нему в номер.
-- Я только что приехал и тебя искать пошел. Отец меня осматривал,
ощупывал, становил рядом с собой перед зеркалом и любовался:
-- Ну и молодчик!
Заказали завтрак, подали водки и вина.
-- Я уже обедал. Сейчас на работу... Пойдем вместе!
-- Ну, это ты брось. Поедем домой. Покажись дома, а там поезжай куда
хочешь. Держать тебя не буду. Ведь ты и без всякого вида живешь?
-- На что мне вид! Твоей фамилии я не срамлю, я здесь Алексей Иванов.
-- Умно. Ну, закусим да и поедем. Я в чистом номере, чистый,-- в
перспективе поездка на пароходе, -- чего я еще не испытывал и о чем мечтал.
-- Ладно, поедем. Только сбегаю, прощусь с товари-щами, славные ребята,
да возьму скарб из мурьи.
-- Плюнь на скарб! Товарищи не хватятся, подумают, что сбежал или от
холеры умер.
-- Там у меня сотенный билет в кафтане зашит.
-- Ну и оставь его товарищам на пропой души. Доб-ром помянут. А пока
пойдем в магазин купить платье.
Пошли. Отец заставил меня снять кобылку. Я запря-тал ее под диван и
вышел в одной рубахе. В магазине го-тового платья купил поддевку, но отцу я
заплатить не поз-волил -- у меня было около ста рублей денег. Закусив, мы
поехали на пароход "Велизарий", который уже дал первый свисток. За полчаса
перед тем ушел "Самолет".
Вдруг отец вспомнил, входя на пароход:
-- А ведь красную жилетку твою забыли!.. Куда ты ее засунул? Я не
видал...
-- Да под диван.
-- Экая жалость! На век бы сохранил дорогую па-мять.
Мы сидели за чаем на палубе. Разудало засвистал третий. Видим, с берега
бежит офицер в белом кителе, с маленькой сумочкой и шинелью, переброшенной
через руку. Он ловко перебежал с пристани на пароход по одной сходне, так
как другую уже успели отнять. Поздоровав-шись с капитаном за руку, он легко
влетел по лестнице на палубу-- и прямо к отцу. Поздоровались. Оказались
старые знакомые.
-- Садись, капитан, чай пить.
-- С удовольствием... Никак отдышаться не могу. Опоздал... И вот
пришлось ехать на этом проклятом "Велизарии"... А я торопился на "Самолет".
Никогда с этим купцом не поехал бы... Жизнь дороже.
-- А что?
-- Не знаете?
В это время был подан третий стакан для чаю. Отец нас познакомил:
-- Капитан Егоров.
Продолжался разговор о "Велизарии". Оказывается, что пароход
принадлежит купцу Тихомирову, который, когда напьется, сгоняет капитана с
рубки и сам команду-ет пароходом, и во что бы то ни стало старается догнать
и перегнать уходящий из Рыбинска "Самолет" на полча-са раньше по расписанию,
и бывали случаи, что догонял и перегонял, одновременно приводя в ужас
несчастных пассажиров.
-- Шуруй! Сала в топку! Шуруй!
Неистово орет с капитанского мостика. Пароход содро-гается от
непомерного хода, -- а он все орет:
-- Шуруй! Сала в топку!
На его счастье оказалось, что Тихомиров накануне остался в Ярославле, и
пассажиры успокоились...
Мы мило беседовали. Отец рассказал капитану, что мы были в гостях в
имении, и, указав на меня, сказал:
-- Все лето рыбачил да охотился сынок-то, видите, каким арабом стал.
И тут же добавил, что я вышел из гимназии и не знаю еще, куда
определиться.
-- Да поступайте же к нам в полк, в юнкера... Из вас прекрасный юнкер
будет. И к отцу близко -- в Ярославле стоим.
После недолгих разговоров, тут же было решено, что мы остановимся в
Ярославле, и завтра же Егоров устро-ит мое поступление.
-- Вот хорошо, что вы опоздали на "Самолет", а то я никогда и не думал
быть военным,-- сказал я.
-- Кисмет! -- улыбнулся Егоров. Он служил прежде на Кавказе и любил
щегольнуть словечком.
-- Да-с, Кисмет! По турецки значит -- судьба.
Кисмет! Подумал и я, и часто потом вспоминал это слово:
-- Кисмет!

x x x
Я сидел один на носу парохода и смотрел на каждое еще так недавно
исшаганное местечко, вспоминал всякую мелочь, и все время неотступно меня
преследовала песня бурлацкая:

Эх, матушка Волга,
Широка и долга
Укачала -- уваляла,
Нашей силушки не стало...

И свои кое-какие стишинки мерцали в голове... Я по-шел в буфет, добыл
карандаш, бумаги и, сидя на якор-ном канате -- отец и Егоров после завтрака
ушли по каю-там спать, -- переживал недавнее и писал строку за стро-кой мои
первые стихи, если не считать гимназических шу-ток и эпиграмм на учителей...
А в промежутки между на-писанным неотступно врывалось--
Укачала -- уваляла,
Нашей силушки не стало...
Элегическое настроение иногда сменялось порывом. Я вскакивал, прыгал
наверх к рулевому, и в голове бодро звучало:
-- Белый пудель шаговит, шаговит...
И далее, в трудные миги моей жизни, там, где требо-вался подъем порыва,
звучал бодряще "белый пудель" и зажигал, а "черный пудель" требовал упорства
и поддер-живал настроение порыва...
-- Вот здесь, в тальниках, под песчаной осыпью схо-ронили вятского
паренька... Вот тут тоже закопали. Видишь знакомые места и что-то неприятное
в голове... Не сообразить... А потом опять звучит: "Черный пудель шаговит,
шаговит...".
С упорством черного пуделя я добивался во время пу-тины, на переменах и
ночевках у всех бурлаков-- отку-да взялся этот черный пудель. Никто не знал.
Один от-вет:
-- Испокон так поют.
-- Я еще ее молодым певал, -- подтвердил седой Кузь-мин, чуть не
столетний, беззубый и шамкающий. Он еще до Наполеона в лямке хаживал и со
всеми старыми раз-бойничьими атаманами то дрался за хозяйское добро, то
дружил, как с Репкой, которого уважал за правду. И те-перь он, бывший
судовой приказчик, каждую путину от Утки-Майны до Рыбинска ходил на расшиве.
Он только грелся на солнышке и радовался всему знакомому кру-гом.
Старик-хозяин, у отца которого еще служил Кузьмич и всю жизнь у него, брал
его, одинокого, с собой в пу-тину, потому что лучшего удовольствия доставить
ему нельзя было. Назад из Рыбинска до Утки-Майны оба ста-рика спускались в
лодке, так как грехом считали ездить "на нечистой силе, пароходе, чертовой
водяной телеге, ко-леса на которой крутят души грешных утопленников".

x x x
-- Так искони веки вечинские пуделя пели! Уж очен-но подручно -- белый
-- рванешь, черный -- устроишься... И пойдешь, и пойдешь, и все под ногу.
-- Так, но меня интересует самое слово пудель. По-чему именно пудель, а
не лягаш, не мордаш, не волко-дав...
-- Потому что мордаши медведей рвут за причинное место, волкодавы
волков давят... У нашего барина такая охота была... То собаки, -- а это
пудель.
-- Да ведь пудель тоже собака, говорю.
-- Ка-ак?.. А ну-ка, скажи еще... Я не дослышал...
Разговор происходил в яркий солнечный полдень. На горячем песке грел
свои старые кости Кузьмич, и с нами сидел его старый друг Костыга и бывалый
Улан. Улан курил трубку, мы с Костыгой табачок костромской поню-хивали, а
раскольник Кузьмич сторонился дыму от труб-ки -- "нечистому ладан
возжигаешь" -- говорил Улану, а нам замечал, что табак -- сатанинское зелье,
за которое Нюхарям на том свете дьяволы ноздри повыжгут и что этого зелья
даже пес не нюхает... С последним я согла-сился, и повторил старику, что
пудель-- это собака, по-рода такая. Оживился старик, задергался весь и
гово-рит:
-- Врешь ты все! Наша песня исконная, родная... А ты ко псу применяешь.
Грех тебе!
-- Что-то, Алеша, ты заливаешь. Как это, песня-- и пес? -- сказал
Костыга.
Но меня выручил Улан и доказал, что пудель-- со-бака.
И уж очень грустил Кузьмич:
-- Вот он грех-то! Как нечистой-то запутал! Про пса смердящего пели, --
а не знали... Потом встрепенулся.
-- Врешь ты все... -- и зашамкал помня мотив:
"Белый пудель шаговит...".
И снова, отдохнув, перешел на собачью тему:
-- Вот Собака-барин, так это был. И сейчас так пе-ремена зовется, к
Костроме туда, Собака-барин.
-- Кто не знает Собаку-барина!
Старики-бурлаки еще помнили Собаку-барина. На-зывали даже его фамилию.
Но я ее не упомнил, какая-то неяркая. Его имение было на высоком берегу
Волги, меж-ду Ярославлем и Костромой. Помещик держал псарню и на проходящих
мимо имения бурлаков спускал собак. Его и прозвали собака-барин, а после
него кличка так и оста-лась: перемена -- Собака-барин.

x x x
Рота вставала рано. В пять часов утра раздавался голос дневального:
-- Шоштая рота вставай!
А Шлема Финкельштейн наяривал на барабане утрен-нюю зорю. Сквозь густой
пар казарменного воздуха мер-цали красноватым потухающим пламенем висячие
лампы с закоптелыми дочерна за ночь стеклами и поднимались о нар темные
фигуры товарищей. Некоторые, уже набрав в рот воды, бегали по усыпанному
опилками полу, нали-вали изо рта в горсть воду и умывались. Дядькам и
унтеро-фицерам подавали умываться из ковшей над грудой опилок.
Некоторые из старых любили самый процесс умыва-ния и с видимым
наслаждением доставали из своих сун-дуков тканные полотенца, присланные из
деревни, и ути-рались. Штрафованный солдатик Пономарев, пропивав-ший всегда
все, кроме казенных вещей, утирался полой шинели или суконным башлыком.
Полотенца у него ни-когда не было...
-- Ишь, лодырь, полотенца собственного своего не имеет,-- заметил ему
раз взводный.
-- Так что, где же я возьму, Трифон Терентьич? Из дому не получаю
денег, а человек я не мастеровой.
-- Лодырь ты, дармоед, вот что. У исправного сол-дата всегда все есть;
хоть Мошкина взять для примеру.
Мошкин, солдатик из пермских, со скопческим, без-усым лицом, встал с
нар и почтительно вытянулся перед взводным.
-- Мошкин от нас же наживается, по пятаку с гри-венника проценты
берет... А тут на девять-то гривен жа-лованья в треть, да на две копейки
банных не разгу-ляешься...
-- Не разгуляешься! -- поддержал Ежов. Ежов считался в роте "справным"
и "занятным" сол-датом. Первый эпитет ему прилагали за то, что у него все
было чистенькое, и мундир, кроме казенного, срочно-го, свой имел, и законное
число белья и пар шесть пор-тянок. На инспекторские смотры постоянно
одолжались у него, чтобы для счета в ранец положить, ротные бед-няки, вроде
Пономарева, и портянками и бельем. "За-нятным" называли Ежова унтер-офицеры
за его способ-ность к фронтовой службе, к гимнастике и словесности,
обыкновенно плохо дающейся солдатам.
-- Садись на словесность! -- бывало командует взвод-ный офицер из
контонистов, дослужившийся годам к пя-тидесяти до поручика, Иван Иванович
Ярилов.
И садится рота кто на окно, кто на нары, кто на ска-мейки.
-- Митюхин, что есть солдат?
-- Солдат есть имя общее, именитое, солдат всякий носит от анирала до
рядового... -- вяло мнется Митюхин и замолкает.
-- Врешь, дневальным на два наряда!
-- Что есть солдат? Пономарев?
-- Солдат есть имя общее, знаменитое, носит имя сол-дата... -- весело
отчеканивает спрашиваемый.
-- Врешь! Не носит имя солдата, а имя солдата но-сит.
-- Ежов, что есть солдат?
-- Солдат есть имя общее, знаменитое, имя солдата носит всякий военный
служащий от генерала до послед-него рядового.
-- Молодец!
Далее следовали вопросы, что есть присяга, часовой, знамя и, наконец,
сигнал. Для этого призывался гор-нист, который дудил в рожок сигналы, а
Ярилов спраши-вал поочередно, какой сигнал что значит, и заставлял
спрашиваемого проиграть его на губах или спеть его словами,
-- Сурков, играй наступление! Раз, два, три! -- хло-пал в ладоши
Ярилов.
-- Та-ти-та-та, та-ти-та-та, та-ти-та-ти-та-ти-та-та-та!
-- Верно, весь взвод!
И взвод поет хором: "За царя и Русь святую уничто-жим мы любую рать
врагов!". Если взвод пел верно, то поручик, весь сияющий, острил:
-- У нас, ребята, при Николае Павлыче так певали:
"У тятеньки, у маменьки просил солдат говядинки, дай, дай, дай"! Взвод
хохотал, а старик не унимался, он каждый сигнал пел по-своему.
-- А ну-ка, ребята, играй четвертой роте.
-- Та-та-ти-а-та-тта-да-да! Словами!
-- Вот зовут четвертый взвод, -- поют солдаты.
-- А у нас так певали: "Настассия -- попадья", а тоеще: "отрубили кошке
хвост!".
Смеется, ликует, глядя на улыбающихся солдат. Одного не выносил Ярилов
-- это, если на заданный допрос солдат молчал.
-- Ври, да говори!-- требовал он.
Из-за этого "ври да говори" бывало не мало курьезов. Солдаты сами
иногда молчали, рискуя сказать не-впопад. что могло быть опаснее, чем
дежурство не в очередь или стойка на прикладе. Но это касалось собствен-но
перечислений имен царского дома и высшего начальства где и сам Ярилов
требовал ответа без ошибки и подсказывал даже, чтобы не получилось
чего-нибудь вроде оскорбления величества.
-- Пономарев! Кто выше начальника дивизии?
-- Командующий войсками Московского военного вкруга, -- чеканит ловкий
солдат.
-- А кто он такое?
-- Его превосходительство.
-- Генерал адъютант, генерал лейтенант...
-- Ну?.. Не знаешь?
-- Знаю, да по-нашему, по-русски.
-- Ну!
-- Генерал адъютант, генерал лейтенант...
-- Ну!
-- Крендель в шубе!
Уж через много лет, будучи в Москве, я слыхал, что Гильденштуббе
называли именно так, как окрестил его Пономарев: -- Крендель в шубе!

x x x

Мы жили на солдатском положении, только пользова-лись большей свободой.
На нас смотрело начальство сквозь пальцы, ходили в трактир играть на
биллиарде, удирая после поверки, а порою выпивали. В лагерях бы-ло строже.
Лагерь был за Ярославлем, на высоком бе-регу Волги, наискосок от того места
за Волгой, где я в первый раз в бурлацкую лямку впрягся.
Не помню, за какую проделку я попал в лагерный карцер. Вот мерзость!
Это была глубокая яма в три ар-шина длины и два ширины, вырытая в земле,
причем стены были земляные, не обшитые даже досками, а над ними небольшой
сруб, с крошечным окошечком на низ-койнизкой дверке. Из крыши торчала
деревянная труба-вентилятор. Пол состоял из нескольких досок, хлюпав-ших в
воде, на нем стояли козлы с деревянными досками и прибитым к ним поленом --
постель и подушка. Во вре-мя дождя и долго после по стенам струилась вода,
вы-лезали дождевые черви и падали на постель, а по полу прыгали лягушки.
Это наказание называлось -- строгий карцер. Пища -- фунт солдатского
хлеба и кружка воды в сутки. Сидели в нем от суток до месяца, -- последний
срок по пригово-ру суда. Я просидел сутки в жаркий день после ночного дождя,
и ужас этих суток до сих пор помню. Кроме кар-цера суд присуждал еще иногда
к порке. Последнее, -- если провинившийся солдат состоял в разряде
штрафо-ванных. Штрафованного мог наказывать десятью удара-ми розог ротный,
двадцатью пятью -- батальонный, и пятидесятью -- командир полка в
дисциплинарном порядке.
Вольский никогда никого не наказывал, а в полку бы-ли ротные, любители
этого способа воспитания. Я раз при-сутствовал на этом наказании, по суду,
которое в полку называлось конфирмацией.
Орлов сидел под арестом, присужденный полковым су-дом к пятидесяти
ударам розог "за побег и промотание казенных вещей".
-- Уж и вешши: рваная шинелишка, вроде облака, серая, да скрозная, и
притупея еще перегорелой кожи! -- объяснял наш солдат, конвоировавший в суд
Орлова.
Побег у него был первый, а самовольных отлучек не перечтешь:
-- Опять Орлов за водой ушел, -- говорили солдаты. Обыкновенно он
исчезал из лагерей. Зимой это был самый аккуратный служака, но чуть лед на
Волге прошел,-- заскучает, ходит из угла в угол, мучится, а как перешли в
лагерь,-- он недалеко от Полушкиной рощи) над самой рекой, -- Орлова нет,
как нет. Дня через три-четыре явится веселый, отсидит, и опять за службу.
По-следняя его отлучка была в прошлом году, в июне. Отси-дел он две недели в
подземном карцере, и прямо из-под ареста вышел на стрельбу. Там мы
разговорились.
-- Куда же ты отлучался, запил где-нибудь?
-- Нет, просто так, водой потянуло: вышел после уче-ния на Волгу, сижу
на бережку под лагерем... Парохо-дики бегут-- посвистывают, баржи за ними
ползут, на баржах народ кашу варит, косовушки парусом мелька-ют... Смолой от
снастей потягивает... А надо мной в ла-герях барабан: "Тратата, тратата", по
пустомуто ме-сту!.. И пошел я вниз по песочку, как матушка Волга бе-жит...
Иду да иду... Посижу, водички попью-- и опять иду... "Тра-та-та, тра-та-та",
еще в ушах в памяти, а уж и города давно не видать и солнышко в воде тонет,
всю Волгу вызолотило... Остановился и думаю: на поверку опоздал, все равно,
до утра уж, ответ один. А на береж-ку, на песочке, огонек -- ватага юшку
варит. Я к ним:
"Мир беседе, рыбачки честные"... Подсел я к казану... А в нем так белым
ключом и бьет!.. Ушицы похлебали,,. Разговорились, так, мол, и так, дальше--
больше да че-тыре дня и ночи и проработал я у них. Потом вернулся в лагерь,
фельдфебелю две стерлядки и налима принес, да на грех на Шептуна наткнулся:
"Что это у тебя? Откуда рыба? Украл?..". Я ему и покаялся. Стерлядок он
ото-брал себе, а меня прямо в карцыю. Чего ему только на-до было,
ненавистному!

x x x
И не раз бывало это с Орловым -- уйдет дня на два, на три; вернется
тихий да послушный, все вещи целы-- ну, легкое наказание; взводный его, Иван
Иванович Ярилов, душу солдатскую понимал, и все по-хорошему кон-чалось, и
Орлову дослужить до бессрочного только год оставалось.
И вот завтра его порют. Утром мы собрались во вто-рой батальон на
конфирмацию. Солдаты выстроены в ка-ре, -- оставлено только место для
прохода. Посередине две кучи длинных березовых розог, перевязанных пучка-ми.
Придут офицеры, взглянут на розги и выйдут из ка-зармы на крыльцо. Пришел и
Шептун. Сутуловатый, приземистый, исподлобья взглянул он своими
неподвиж-ными рыбьими глазами на строй, подошел к розгам, взял пучок,
свистнул им два раза в воздухе и, бережно поло-жив, прошел в фельдфебельскую
канцелярию.
-- Злорадный этот Шептун. И чего только ему надо везде нос совать.
-- Этим и жив, носом да язычком: нанюхает и к на-чальству.... С самим
начальником дивизии знаком!
-- При милости на кухне задом жар раздувает!
-- А дома, -- денщики сказывают, -- хуже аспида, по-едом ест, всю семью
измурдовал...
Разговаривала около нас кучка капральных.
-- Смирр-но! -- загремел фельдфебель.
В подтянувшееся каре вошли ефрейторы и батальон-ный командир, майор--
"Кобылья Голова", общий люби-мец, добрейший человек, из простых солдат.
Прозвание же ему дали солдаты в первый день, как он появился перед фронтом,
за его длинную лошадиную голову. В на-стоящее время он исправлял должность
командира полка. Приняв рапорт дежурного, он приказал ротному:
-- Приступите, но без особых церемоний и как-ни-будь поскорее!
Двое конвойных с ружьями ввели в середину каре Ор-лова. Он шел,
потупившись. Его широкое, сухое, загоре-лое лицо, слегка тронутое оспой,
было бледно. Несколь-ко минут чтения приговора нам казались бесконечными. И
майор, и офицеры старались не глядеть ни на Орлова, ни на нас. Только ротный
капитан Ярилов, дослуживший-ся из кантонистов и помнивший еще "сквозь строй"
и шпицрутены на своей спине, хладнокровно, без суеты, рас-поряжался
приготовлениями.
-- Ну, брат, Орлов, раздевайся! Делать нечего, -- суд присудил, надо!
Орлов разделся. Свернутую шинель положил под го-лову и лег. Два
солдатика, по приказу Ярилова, дер-жали его за ноги, два-- за плечи.
-- Иван Иванович, посадите ему на голову солдата!--
высунулся Шептун.
Орлов поднял кверху голову, сверкнул своими боль-шими серыми глазами на
Шептуна и дрожащим голосом крикнул:
-- Не надо! Совсем не надо держать, я не пошеве-люсь.
-- Попробуйте, оставьте его одного, -- сказал майор. Солдаты отошли.
Доктор Глебов попробовал пульс и, взглянув на майора, тихо шепнул:
-- Можно, здоров.
-- Ну, ребята, начинай, а я считать буду, -- обратил-ся Ярилов к двум
ефрейторам, стоявшим с пулками по обе стороны Орлова.
-- Р-раз.
-- А-ах! -- раздалось в строю.
Большинство молодых офицеров отвернулось. Майор отвел в сторону
красавца-бакенбардиста Павлова, коман-дира первой роты, и стал ему
показывать какую-то бума-гу. Оба внимательно смотрели ее, а я, случайно
взглянув, заметил, что майор держал ее вверх ногами.
-- Два. Три. Четыре,-- методически считал Ярилов. Орлов закусил зубами
шинель и запрятал голову в сукно. Наказывали слабо, хотя на покрасневшем
теле вспухали синие полосы, лопавшиеся при новом ударе.
-- Реже! Крепче! -- крикнул Шептун, следивший с налитыми кровью глазами
за каждым ударом.
Невольно два удара после его восклицания вышли очень сильными, и кровь
брызнула на пол.
-- Мммм... гы...-- раздался стон изпод шинели.
-- Розги переменить! Свежие! -- забыв все, вопил Шептун.
У барабанщика Шлемы Финкельштейна глаза сдела-лись совсем круглыми, нос
вытянулся и барабанные пал-ки запрыгали нервной дробью.
-- Господин штабс-капитан! Извольте отправиться под арест.
Покрасневший с вытянутой шеей, от чего голова май-ора стала еще более
похожа на лошадиную, загремел ог-ромный майор на Шептуна. Все замерло. Даже
подня-тые розги на момент остановились в воздухе и тихо опус-тились на тело.
-- Двадцать три... Двадцать четыре... -- невозмутимо считал Ярилов.
-- Извольте идти за адъютантом в полковую канцеля-рию и ждать меня!
Побледневший и перетрусивший Шептун иноходью за-торопился за
адъютантом.
-- Слушаюсь, господин майор!.. -- щелкая зубами, пробормотал он, уходя.
-- Что, кончили, капитан? Сколько еще?
-- Двадцать три осталось...
-- Ну поскорей, поскорей...
Орлов молчал, но каждый отдельный мускул его бо-гатырской спины
содрогался. В одной кучке раздался крик:
-- Что такое?
-- С Денисовым дурно!
Наш юнкер Митя Денисов упал в обморок. Его от-несли в канцелярию.
Суматоха была кстати, -- отвлекла нас от зрелища.
-- Орлов, вставай, братец. Вот молодец, лихо выдер-жал,-- похвалил
Ярилов торопливо одевавшегося Орлова.
Розги подхватили и унесли. На окровавленный пол бросили опилок. Орлов,
застегиваясь, помутившимися гла-зами кого-то искал в толпе. Взгляд его упал
на майора. Полузастегнув шинель, Орлов бросился перед ним на колени, обнял
его ноги и зарыдал:
-- Ваше... ваше... скоблагородие.;; Спасибо вам, отец родной.
-- Ну, оставь, Орлов... Ведь ничего... Все забыто, про-шло... Больше не
будешь?.. Ступай в канцелярию, сту-пай!
-- Макаров, дай ему водки, что ли... Ну, пойдем, пой-дем...
И майор повел Орлова в канцелярию. В казарме сто-ял гул. Отдельно
слышались слова:
-- Доброта, молодчина, прямо отец.
-- Из нашего брата, из мужиков, за одну храбрость дослужился... Ну и
понимает человека!-- говорил кто-то. Ярилов подошел и стал про старину
рассказывать:
-- Что теперь! Вот тогда бы вы посмотрели, что бы-ло. У нас в учебном
полку по тысячи палок всыпалиПривяжут к прикладам, да на ружьях и волокут
полу-мертвого сквозь строй, а все бей! Бывало, тихо ударишь, пожалеешь
человека, а сзади капральный чирк мелом по спине,-- значит, самого вздуют.
Взять хоть наше дело, кантонистское, закон был такой: девять забей на
смерть, десятого живым представь. Ну, и представляли, выкуют. Ах, как меня
пороли!
И, действительно, Иван Иванович был выкован. Строй-ный, подтянутый, с
нафабренными черными усами и на-голо остриженной седой головой, он держался
прямо, как деревянный солдатик, и был всегда одинаково неуто-мим, несмотря
на свои полсотни лет.
-- А это, -- что Орлов? Петьдесят мазков!
-- Мазки! Кровищи-то на полу, хоть ложкой хле-бай,-- донеслось из толпы
солдат.
-- Эдак-то нас маленькими драли... Да, вы, господа юнкера, думаете, что
я, Иван Иванович Ярилов? Да?
-- Так точно.
-- Так, да не точно. Я, братцы, и сам не знаю, кто я такой есть. Не
знаю ни роду, ни племени... Меня в меш-ке из Волынской губернии принесли в
учебный полк.
-- Как в мешке?
-- Да так, в мешке. Ездили воинские команды по де-ревням с фургонами и
ловили по задворкам еврейских ре-бятишек, благо их много. Схватят в мешок и
в фургон. Многие помирали дорогой, а которые не помрут, привезут в казарму,
окрестят и вся недолга. Вот и кантонист.
-- А родители-то узнавали деток?
-- Родители!..Хм... Никаких родителей. Недаром же мы песни пели: "Наши
сестры -- сабли востры"... И мат-ки и батьки -- все при нас в казарме..,
Так-то-с. А рас-сказываю вам затем, чтобы вы, молодые люди, помнили да и
детям своим передали, как в николаевские времена солдат выколачивали... Вот
у меня теперь офицерские по-гоны, а розог да палок я съел -- конца краю
нет... Мне об это самое место начальство праведное целую рощу пе-ревело...
Так полосовали, не вроде Орлова, которого доб-рая душа, майор, как сына
родного обласкал... А нас, бывало, выпорют, да в госпиталь на носилках или
про-сто на нары бросят -- лежи и молчи, пока подсохнет.
-- Вы ужасы рассказываете, Иван Иванович.
-- А и не все ужасы. Было и хорошее. Например, на-казанного никто
попрекнуть не посмеет, не как теперь. Вот у меня в роте штрафованного
солдатика одного фельдфебель дубленой шкурой назвал... Словом он по-прекнул,
хуже порки обидели... Этого у нас прежде не бывало: тело наказывай, а души
не трожь!
-- И фельдфебель это?
-- Да, я его сменил и под арест: над чужой бедой не смейся!.. Прежде
этого не было, а наказание по закону, закон переступить нельзя. Плачешь,
бывало, да бьешь.
-- Вот Шептун бы тогда в своей тарелке был!-- за-метил кто то.
-- Таких у нас бывало. Да такой и не уцелел бы. Да и у нас ему не
место.
-- Эй, Коля! -- крикнул он Павлову. Русые баки, освещенные славными
голубыми глаза-ми, повернулись к нему.
-- Дело, брат, есть. До свиданья, молодежь моя ми-лая.
Вокруг Ярилова и Павлова образовался кружок офи-церов. Шел горячий
разговор. До нас долетели отрыви-стые фразы:
-- Итак, никто не подает ему руки.
-- Не отвечать на поклон.
-- Ну, что такое, -- горячился Павлов, -- я просто вы-зову его и
пристрелю... Мерзавцев бить надо...
-- Ненормальный он, господа, согласитесь сами, раз-ве нормальный
человек так над своей семьей зверствовать будет... -- доказывал доктор
Глебов.
По-вашему все -- ненормальный, а по-нашему -- зло-вредный и мерзавец, и
я сейчас посылаю к нему секун-дантов.
-- Нет, просто руки не подавать... Выкурим... Из канцелярии выходил
довольный и улыбающийся майор. Офицеры его окружили.
А Орлов бежал тотчас же после наказания. Так и про-пал без вести.
-- За водой ушел, -- как говорили после в полку. Вспомнились мне его
слова:
-- На низы бы податься, к Астрахани, на ватагах по-работать... Приволье
там у нас, знай, работай, а кто та-кой ты есть, да откуда пришел, никто не
спросит. Вот ежели что, так подавайся к нам туда!
Звал он меня.
И ушел он, должно быть, за водой: как вода сверху по Волге до моря
Хвалынского, так и он за ней подался...

x x x
Вместо грязных нар в Николомокринских казармах Ярославля, я очутился в
роскошном дворце Московского юнкерского училища в Лефортове и сплю на
кровати с чистым бельем.
Дисциплина была железная, свободы никакой, только по воскресеньям
отпускали в город до девяти часов ве-чера. Опозданий не полагалось. Будние
дни были рас-пределены по часам, ученье до упаду, и часто, чистя са-поги в
уборной еще до свету при керосиновой коптилке, вспоминал я свои нары, своего
Шлему, который, еще за-темно получив от нас пятак и огромный чайник, бежал в
лавочку и трактир, покупал "на две чаю, на две са-хару, на копейку кипятку",
и мы наслаждались перед ученьем чаем с черным хлебом.
Здесь нас ставили на молитву, вели строем вниз в столовую и давали
жидкого казенного чаю по кружке с небольшим кусочком хлеба. А потом ученье,
ученье це-лый день! Развлечений никаких. Никто из нас не бывал в театре,
потому что на это, кроме денег, требовалось особое разрешение. Всякие газеты
и журналы были за-прещены, да, впрочем, нас они и не интересовали. На меня
начальство обратило внимание, как на хорошего строевика и гимнаста и, судя
по приему начальства, мечта каждого из юнкеров быть прапорщиком мне
ка-залась достижимой.
Но как всегда в моей прежней и будущей жизни, слу-чайность бросила меня
на другую дорогу.
Я продолжал переписываться с отцом. Писал ему по-дробные письма,
картины солдатской жизни, иногда по десять страниц. Эти письма мне потом
пригодились как литературный материал. Описал я ему и училищную жизнь, и в
ответ мне отец написал, что в Никольском переулке, не помню теперь в чьем-то
доме, около церкви Николы Плотника, живет его добрый приятель, извест-ный
московский адвокат Тубенталь. Написал он мне, что в случае крайней нужды в
деньгах я могу обратиться к нему. Нужда скоро явилась. Выпивала юнкерация
здо-рово. По трактирам не ходили, а доставали водку завода Гревсмюль в
складе, покупали хлеба и колбасы и отправ-лялись в глухие уголки
Лефортовского огромного сада и роскошествовали на раскинутых шинелях.
Покупали поочередно, у кого есть деньги, пропивали часы, вторые мундиры --
жили весело. И вот в минуту "карманной не-взгоды" вспомнил я об адвокате
Тубентале, и с товари-щем юнкером в одно прекрасное солнечное воскресенье
отправились мы занимать деньги, на которые я задумал справить день своего
рождения, 26 ноября, о чем оповестил моих друзей. Мы перешли мост, вышли на
Горо-ховую. Как сейчас помню -- горбатый старик извозчик на ободранной
кляче, запряженной в "калибер", экипаж, напоминающий гитару, лежащую на
четырех колесах. Я никогда еще не ездил на таком инструменте и стал
нани-мать извозчика в Никольский переулок, на Арбат. Но когда он запросил
страшную, по нашим тогдашним сред-ствам, сумму, то мы решили идти пешком.
-- Гривенник хочешь? -- рискнул мой товарищ.
-- Меньше двоегривенного не поеду,-- заявил извоз-чик, и мы пошли.
Помню, как шли по Покровке, по Ильинке, попали на Арбат. Все меня
занимало, все удивляло. Я в первый раз шел по Москве, Добрались до
НиколыПлотника, и, наконец, я позвонил у парадного Тубенталя. Мой то-варищ
остался ждать на улице, а меня провели в каби-нет. Любезно и мило встретил
меня приятель отца, не-большой, рыжеватый человек, предложил чаю, но я
от-казался. Я слишком волновался, потому что решил за-нять огромную сумму,
25 рублей, и не знал, как реши-тельнее сказать это. Поговорили об отце, о
службе, и на-конец, я прямо выпалил:
-- Одолжите мне 25 рублей. Я напишу отцу, и он вы-шлет вам.
-- Пожалуйста... Может быть больше надо, пожа-луйста, не стесняйтесь...
-- Нет, больше не надо.
Я чувствовал себя на седьмом небе и, получив деньги, начал прощаться.
-- Погодите, позавтракайте у меня...
-- Нет, меня товарищ на улице ждет.
-- Так можно его позвать к нам.
-- Нет, уж я пойду в училище.
Милый Тубенталь очаровал меня своей любезностью, и через четверть века
вспомнил я в Москве, при встрече с ним, эту нашу первую встречу.
Бомбой выскочив из подъезда, я показал товарищу кредитку.
-- Костя, живем!
-- Ох, пьем! А мне уж есть хочется.
Так и не пришлось мне угостить моих приятелей 26 ноября... В этот же
день, возвращаясь домой после завтрака на Арбатской площади, в пирожной
лавке, мы встретили компанию возвращавшихся из отпуска наших юнкеров, попали
в трактир "Амстердам" на Немецком рынке, и к 8 часам вечера от четвертной
бумажки у меня в кармане осталась мелочь. Когда мы подходили к учили-щу,
чтобы явиться к сроку, к девяти часам, я, решив, что еще есть свободные
полчаса, свернул налево и пошел в сад. Было совершенно темно, койгде на
главной аллее из-редка двигались прохожие и гуляющие, но на боковых дорожках
было совершенно пусто. В голове у меня еще изрядно шумело после возлияний в
трактире, и я жадно вдыхал осенний воздух в глухих аллеях госпитального
старинного сада. Сделав несколько кругов, я пошел в училище, чувствуя себя
достаточно освежившимся. Вдруг передо мной промелькнула какая-то фигура и
скрылась направо в кустах, шурша ветвями и сухими листьями. В полной темноте
я не рассмотрел ничего. Потом шум шагов на минуту затих, снова раздался и
замолк в глу-бине. Я прислушался, остановившись на дорожке, и уже двинулся
из сада, как вдруг в кустах, именно там, где скрылась фигура, услыхал
детский плач. Я остановился -- ребенок продолжал плакать близко-близко, как
показа-лось, в кустах около самой дорожки рядом со мной.
-- Кто здесь? -- окликнул я несколько раз и, не по-лучив ответа, шагнул
в кусты. Чтото белеет на земле. Я нагнулся, и прямо передо мною лежал
завернутый в белое одеяльце младенец и слабо кричал. Я еще раз ок-ликнул, но
мне никто не ответил,
-- Подкинутый ребенок!
Та фигура, которая мелькнула передо мной, по всей вероятности, за мной
следила раньше и, сообразив, что я военный, значит, человек, которому можно
доверять, в глухом месте сада бросила ребенка так, чтобы я его заметил, и
скрылась. Я сообразил это сразу и, будучи вполне уверен, что подкинувшая
ребенка, -- бесспорно, ведь это сделала женщина, -- находится вблизи, я еще
раз крикнул:
-- Кто здесь? Чей ребенок!
Ответа не последовало. Мне жаль стало и ребенка и его мать, подкинувшую
его в надежде, что младенец нашедшим не будет брошен, и я взял осторожно
ребенка на руки. Он сразу замолк. Я решил сделать, что мог, и держа ребенка
на руках в пустынной темной аллее, громко сказал:
-- Я знаю, что вы, подкинувшая ребенка, здесь близко и слышите меня. Я
взял его, снесу в полицейскую часть (тогда участков не было, а были части и
кварталы) в передам его квартальному. Слышите. Я ухожу с ребен-ком в часть!
И понес ребенка по глухой заросшей дорожке, на-правляясь к воротам
сада. Ни одной живой души не встретил, у ворот не оказалось сторожа, на
улицах ни полицейского, ни извозчика. Один я, в солдатской ши-нели с
юнкерскими погонами и плачущим ребенком в бе-лом ткачевом одеяльце на руках.
Направо мост -- налево здание юнкерского училища. Как пройти в часть-- не
знаю. Фонари на улицах не горят-- должно быть по дум-скому календарю в эту
непроглядную ночь числилась луна, а в лунную ночь освещение фонарями не
полага-ется. Приветливо налево горели окна юнкерского учи-лища и фонарь
против подъезда. Я как рыцарь на рас-путье: пойдешь в часть с ребенком --
опоздаешь к по-верке -- в карцер попадешь; пойдешь в училище с ребен-ком--
нечто невозможное, неслыханное-- полный скан-дал, хуже карцера; оставить
ребенка на улице или под-кинуть его в чей-нибудь дом -- это уже
преступление.
А ребенок тихо стонет. И зашагал я к подъезду и че-рез три минуты в
дежурной комнате стоял перед дежур-ным офицером, с которым разговаривал
ротный коман-дир, капитан Юнаков.
Часы били девять. Держа в левой руке ребенка, я правую взял под козырек
и отрапортовал:
-- Честь имею явиться, из отпуска прибыл. Оба офицера были заняты
разговором. Я стою.
-- Ступайте же в роту, -- сказал мне дежурный. Я повернулся налево
кругом и сообразил: снесу мла-денца в роту и расскажу все, как было. И уже
рисовал картину, какой произведу эффект.
А другая мысль в голове: надо доложить дежурному, но при Юнакове,
строгом командире, страшно. Опять на распутье, но меня вывел из этого
заплакавший младенец.
-- Это-- что?-- вскрикнул Юнаков, и оба они с де-журным выразили на
своих лицах удивление, будто черта увидали.
И я рассказал все дело, как оно было. Юнаков по-дошел и обнюхал меня.
-- Да вы пьяны.
-- Никак нет, господин капитан, водку пил, но не пьян.
-- Кажется не пьян, но водкой пахнет, -- согласился ротный командир.
В это время в подъезд вошли два юнкера, опоздав-шие на десять минут, но
их Юнаков без принятия ра-порта прямо послал наверх, а меня и ребенка
загородил своей широкой спиной. Юнаков послал сторожа за квартальным, но
потом вернул его и приказал мне:
-- Раз уж вы вмешались в дело, сами и выпутывай-тесь. Идите с ним в
квартал... А ты осторожно неси ре-бенка, -- приказал он сторожу.
В полиции, под Лефортовской каланчой, дежурный квартальный,
расправившись с пьяными мастеровыми, которых, наконец, усадили за решетки,
составил протокол "о неизвестно кому принадлежащем младенце, по види-мости,
мужского пола и нескольких дней от рождения, найденном юнкером Гиляровским,
остановившимся по своей надобности в саду Лефортовского госпиталя и
уви-давшим оного младенца под кустом". Затем было напи-сано постановление, и
ребенка на извозчике немедленно отправили с мушкетером в воспитательный дом.
Часа через полтора я вернулся в училище, и дежур-ный, по распоряжению
Юнакова, приказал мне никому не рассказывать о найденном ребенке, но на
другой день все училище знало об этом и хохотали до упаду. Какое-то высшее
начальство поставило это на вид начальнику училища и ни с того ни с сего
меня отчислили в полк "по распоряжению начальства без указания причины". Я
чувствовал себя жестоко оскорбленным, и особенно му-чило меня, что это был
удар, главным образом, отцу. Я хотел уже из Москвы бежать в Ригу или Питер,
на-няться матросом на иностранное судно и скрыться за границу. Но у меня не
было ни копейки в кармане, а продать было нечего. Был узелок с двумя
переменам" белья, и только.
Я прибыл в полк и явился к моему ротному коман-диру Вольскому; он меня
позвал на квартиру, угостил чаем, и я ему под великим секретом рассказал всю
исто-рию с ребенком.
-- Знаете что, -- сказал он мне, -- хоть и жаль вас, но я, собственно,
очень рад, что вы вернулись, -- вы у меня будете только что прибывших
новобранцев обучать, а на будущий год мы вас пошлем в Казанское училище,
И.вы прямо поступите в последний класс,-- я вас под-готовлю.
Я как-то сразу утешился, а он еще аргумент привел:
-- Знаете наших дядек, которых приставляют к ре-крутам -- ведь грубые
все. Вы видали, как обращаются с рекрутами... На что уж ротный писарь
Рачковский, и тот дерет с рекрутов. Мне в прошлом году жаловались: призвал
рекрута из богатеньких и приказывает ему:
-- Беги, купи мне штоф водки, цельную колбасу, кренделей, пару пива,
четверку чаю и фунт сахару... Вот тебе деньги, -- и дает копейку.
-- Слушаюсь, -- отвечает рекрут, догадавшись, в чем дело, повертывается
и идет, а Рачковский ему вслед:
-- Не забудь рупь сдачи принести!
-- Да разве он один такой! Каждый дядька так обра-щается с рекрутами,
-- они уж знают этот обычай. А я что сделаю!!
Я все-таки вышел ободренным, и пришел на свои нары. Рота меня встретила
сочувственно, а Шлема даже на свои деньги купил мне водки и огурцов, чтобы
поздра-вить с приездом.
На нарах, кроме двух моих старых товарищей, не от-правленных в училище,
явились еще три юнкера и мой приезд был встречен весело. Но все-таки я думал
об отце, и вместе с тем засела мысль о побеге за границу В качестве матроса
и мечталось даже о приключениях Робинзона. В конце концов я решил уйти со
службы и "податься" в Астрахань.

x x x

Я не имел права носить шинель и погоны, потому что
вольноопределяющиеся, выходя в отставку, возвращались в "первобытное
состояние без права именоваться воинским званием". Закусив в трактире, я
пошел на базар, где сменял шинель, совершенно новую, из гвардейского сукна,
сшитую мне отцом перед поступлением в училище, и та-кой же мундир из
хорошего сукна на ватное потрепанное пальто; кепи сменял, прибавив полтину,
на ватную ста-рую шапку и, поддев вниз теплую душегрейку, посмотрел:
-- Зимогор! Рвань рванью. Только сапоги и штаны с кантом новые. Куда же
идти? Где ночевать? В "Русский пир" или к Лондрону и другие трактиры, вблизи
казар-мы, до девяти часов показаться нельзя -- юнкера и сол-даты ходят.
Рядом с "Русским пиром" был трактир Лондрона, от-ставного солдата из
кантонистов, любителя кулачных боев. В Ярославле часто по зимам в праздники
дрались-- с одной стороны, городские, с другой, фабричные, главным образом,
с корзинкиной фабрики. Бойцы-распорядители собирались у Лондрона, который
немало тратил денег, нанимая бойцов. Несмотря на строгость, в боях
прини-мали участие и солдаты обозной роты, которым мирволил командир роты.
капитан Морянинов, человек пожилой, огромной физической силы, в дни юности
любитель боев, сожалевший в наших беседах, что мундир не позволяет ему
самому участвовать в рядах; но тем не менее он вместе с Лондроном в больших
санях всегда выезжал на бои, становился гденибудь в поле на горке и наблюдал
издали. Он волновался страшно, дрожал, скрежетал зу-бами и раз, когда
городских гнали фабричные по полю к городу, он, одетый в нагольный тулуп и
самоедскую шап-ку, выскочил из саней, пересек дорогу бегущим и заорал своим
страшным голосом:
-- Ар-рнауты! Стой! Вперед! -- бросился, увлек за собой наших, и город
прогнал фабричных.
Из полка ходили еще только двое: я и Ларион Орлов. Лондрон нас
переодевал в короткие полушубки. Орлову платил по пять рублей в случае нашей
победы, а меня угощал, верил в долг деньги и подарил недорогие, с себя,
серебряные часы, когда на мостике, близ фабрики Корзинкина, главный боец той
стороны, знаменитый в то вре-мя Ванька Гарный во главе своих начал гнать
наших с моста, и мне удалось сбить его с ног. Когда увидали, что атаман
упал, фабричные ошалели, и мы их без труда рас-колотили и погнали. Лондрон и
Морянинов ликовали. Вот в десятом часу вечера и отправился я к Лондрону,
на-деясь, что даст переночевать. Это был единственный мой хороший знакомый в
Ярославле. Вхожу. Иду к буфету и с ужасом узнаю от буфетчика Семена
Васильевича, что старик лежит в больнице, где ему сделали операцию. Се-мен
меня угостил ужином, я ему рассказал о своей от-ставке, и он мне разрешил
переночевать на диване в биллиардной.

x x x

На другой день я встретился с моим другом, юнкером Павликом Калининым,
и он позвал меня в казарму обе-дать. Юнкера и солдаты встретили меня, "в
вольном платье", дружелюбно, да только офицеры посмотрели ко-со, сказав, что
вольные в казарму шляться не должны, и формалист-поручик Ярилов, делая
какое-то замечание юнкерам, указал на меня, как на злой пример:
-- До зимогора достукался!
И я, действительно, стал зимогором.
Так в Ярославле и вообще в верхневолжских городах вовут тех, которых в
Москве именуют хитровцами, в Са-маре-- горчичниками, в Саратове--
галаховцами, а в Харькове-- раклами, и всюду-- "золотая рота".
Пообедав с юнкерами, я ходил по городу, забегал в биллиардную Лондрона
и соседнего трактира "Русский пир", где по вечерам шла оживленная игра на
биллиарде в так называемую "фортунку", впоследствии запрещен-ную. Фортунка
состояла из 25 клеточек в ящике, который становился на биллиард, и игравший
маленьким костяным шариком должен был попасть в "старшую" клетку. Игра-ло
всегда не менее десяти человек, и ставки были разные, от пятака до
полтинника, иногда до рубля.
Незадолго передо мной вышел в отставку фельдфебель 8й роты Страхов,
снял квартиру в подвале в Никит-ском переулке со своей женой Марией
Игнатьевной и ре-бенком и собирался поступить куда-то на место. В полку были
мы с ним дружны, и я отправился в Никитский пе-реулок, думая пока у него
пожить. Прихожу и вижу ка-ких-то баб и двух портных, мучающихся с похмелья.
Ока-залось, что Страхов недавно совсем выехал в деревню вместе с женой. Я
дал портным двугривенный на опохмел-ку и выпросил себе разрешение
переночевать у них ночь, а сам пошел в "Русский пир", думая встретиться с
кем-нибудь из юнкеров; их в трактире не оказалось. Я зашел в биллиардную и
сел между довольно-таки подозрительны-ми завсегдатаями, "припевающими", как
зовут их игроки.
Потом пошел в карточную рядом с биллиардной, где игра-ли в карты, в
"банковку". И вот входит высокий, молодой щеголь, с которым я когда-то играл
на биллиарде и не раз он пил вино в нашей юнкерской компании. Его при-няли
игроки довольно подобострастно и предложили играть, но он, взглянув, что
игра была мелкая, на медные деньги, отказался и начал всматриваться в меня.
Я готов был провалиться сквозь землю, благодаря своему ко-стюму.
-- Извините, кажется, вы зимой юнкером были и мы с вами играли и
ужинали?
-- Да... вот в отставке...
-- Бросили службу?.. Ну что же, хорошо... Вот я за-шел сюда, деваться
некуда и здесь тоже никого... игра де-шевая... Пойдемте в общий зал...
Вообще вы не ходите в эту комнату, там шулера...
И объяснил мне тайну банковки с подрезанными кар-тами.
Подали водку, икру. Потом солянку из стерляди и па-ру рябчиков.
-- Приехал с завода, удрал от отца, -- поразгуляться, поиграть... Вы
знаете, я очень люблю игру... Чуть-что-- сейчас сюда... А сейчас я с одной
знакомой дамой на де-нек приехал и по привычке на минуту забежал сюда.
В этот день я первый раз в жизни ел солянку из стер-ляди. Выпили
бутылку лафита, поболтали. Я рассказал моему собеседнику, что живу у
приятеля в ожидании места-- и затем попрощались.
-- Позвольте мне вас довезти до дома, -- предложил он мне, нанимая
извозчика в лучшую в городе Кокуевскую гостиницу.
-- Нет, спасибо, рядом живу... Вон тут... Он уехал, а я сунул в карман
руки и... нашел в пра-вом кармане рублевую бумажку, а в ней два
двугривен-ных и два пятиалтынных. И когда мне успел их сунуть мой
собеседник, так и до сих пор не понимаю. Но сделал это он необычайно ловко и
совершенно кстати.
Я тотчас же вернулся в трактир, взял бутылку водки, в лавочке купил 2
фунта кренделей и фунт постного са-хару для портных и для баб. Я пришел к
ним, когда они, переругиваясь, собирались спать, но когда я портным
вы-ставил бутылку, а бабам -- лакомство, то стал первым гостем.
Уснул на полу. Мне подостлали какоето тряпье, под голову баба дала
свернутую шубку, от которой пахло ке-росином. Я долго не спал и проснулся,
когда уже рассве-ло и на шестке кипятили чугунок для чая.
Утром я пошел искать какого-нибудь места, перебегая с тротуара на
тротуар или заходя во дворы, когда встре-чал какого-нибудь товарища по полку
или знакомого офи-цера -- солдат я не стеснялся, солдат не осудит, а еще
по-завидует поддевке и пальтишку-- вольный стал!

x x x

Где-где я не был, и в магазинах, и в конторах, и в го-стиницы заходил,
все искал место "по письменной части". Рассказывать приключения этой
голодной недели и скуч-но, и неинтересно: кто из людей в поисках места не
испы-тывал этого и не испытывает теперь. В лучшем случае-- -вежливый отказ,
а то на дерзость приходилось наты-каться:
-- Шляются тут. Того и гляди, стащут что...
Наконец повезло. Возвращаюсь в город с вокзала, где мне добрый человек,
услыхав мою просьбу, сказал, что без протекции и не думай попасть.
Вокзал тогда был один, Московский, и стоял, как и теперь стоит, за
речкой Которослью.
От вокзала до Которосли, до американского моста, как тогда мост этот
назывался, расстояние большое, а на середине пути стоит ряд одноэтажных,
казарменного ти-па, зданий-- это военная прогимназия, переделанная из школы
военных кантонистов, о воспитании которых в полку нам еще капитан Ярилов
рассказывал. И он такую же школу прошел, основанную в Аракчеевские времена.
Да и долго еще по пограничным еврейским местечкам ездили отряды солдат с
глухими фурами и ловили еврей-ских ребятишек, выбирая, которые поздоровее,
сажали в фуры, привозили их в города и рассылали по учебным полкам, при
которых состояли школы кантонистов. Здесь их крестили, давали имя и фамилию,
какая на ум при-дет, но, впрочем, не мудрствовали, а более называли по имени
крестного отца. Отсюда много меж кантонистов было Ивановых, Александровых и
Николаевых...
Воспитывали жестоко и выковывали крепких людей, солдат, ничего не
признававших, кроме дисциплины. Девизом воспитания был девиз, оставленный с
аракчеевских времен школам кантонистов:
-- Из десятка девять убей, а десятого представь. И выдерживали такое
воспитание только люди вынос-ливости необыкновенной.
Вот около этого здания, против которого в загород-ке два сторожа кололи
дрова, лениво чмокая колуном по полену, которое с одного размаха расколоть
можно, я остановился и сказал:
-- Братцы, дайте погреться, хоть пяток полешек рас-колоть, я замерз.
-- Ну ладно, погрейся, а я покурю.
И старый солдат с седыми баками дал мне колун, а сам закурил
носогрейку.
Ну и показал я им, как колоть надо. Выбирал самые толстые, суковатые --
сосновые были дрова -- и пока другой сторож возился с поленом, я расколол
десяток...
-- Ну и здоров, брат, ты! Нако вот, покури.
И бакенбардист сунул мне трубку и взялся за топор.
Я для виду курнул раза три и к другому:
-- Давай, дядя, я еще бы погрелся, а ты покури.
-- Я не курю. Я по сухопутному.
Вынул изза голенища берестяную тавлинку, посту-чал указательным пальцем
по крышке, ударил тремя паль-цами раза три сбоку, открыл; забрал в два
пальца здоро-вую щепоть, склонил голову вправо, прищурил правый глаз,
засунул в правую ноздрю.
-- А нука табачку носового, вспомни дедушку Мосолова, Луку с Петром,
попадью с ведром!
Втянул табак в ноздрю, наклонил голову влево, за-крыл левый глаз,
всунул в левую ноздрю свежую щепоть и потянул, приговаривая:
-- Клюшницу Марию, птишницу Дарью, косого звонаря, пономаря-нюхаря,
дедушку Якова... -- и подает мне: не угощаю всякого, а тебе почет.
Я вспомнил шутку старого нюхаря Костыги, захватил большую щепоть,
засучил левый рукав, насыпал дорожку табаку от кисти к локтю, вынюхал ее
правой ноздрей и то же повторил с правой рукой и левой ноздрей...
-- Эге, да ты нашенский, нюхарь взаправдошной. Та-кого и угостить не
жаль.
Подружились со стариком. Он мне рассказал, что этот табак с фабрики
Николая Андреевича Вахрамеева, ду-ховитый, фабрика вон там, недалече, за
шошой, а то еще есть в Ярославле фабрика другого Вахрамеева и Дунае-ва, у
тех табак позабористей, да не так духовит...
-- Даром у меня табачок-то, на всех фабриках прия-тели, я к ним ко всем
в гости хожу. Там все Мартыныча знают...
Я колол дрова, а он рассказывал, как прежде сам та-бак из махорки в
деревянной ступе ухватом тер, что, впро-чем, для меня не новость. Мой дед
тоже этим занимался, и рецепт его удивительно вкусного табака у меня до сей
поры цел.
-- А ты сам откелева?
-- Да вот места ищу ..прежде конюхом в цирке был.
-- А сам по цирковому ломаться не умеешь?.. Страсть люблю цирк,--
сказал Ульян, солдатик помоложе.
-- Так, малость... Теперь не до ломанья, третий день не жрамши.
-- А ты к нам наймайся. У нас вчерась одного за пьянство разочли.. Дело
немудрое, дрова колоть, печи топить, за опилками съездить на пристань да
шваброй полы мыть...
Тут же меня представили вышедшему на улицу эконому, и он после
двух-трех вопросов принял меня на пять рублей в месяц на казенных харчах.
И с каким же удовольствием я через час ужинал го-рячими щами и кашей с
поджаренным салом. А на утро уж тер шваброй коридоры и гимнастическую залу,
кото-рую оставили за мной на постоянную уборку....
Не утерпел я, вынес опилки, подмел пол -- а там на турник и давай
сантуше крутить, а потом в воздухе сальтомортале и встал на ноги...
И вдруг аплодисменты и крики.
Оглянулся-- человек двадцать воспитанников стар-шего класса из коридора
вывалили ко мне.
-- Новый дядька? А нука еще!.. еще!...
Я страшно переконфузился, захватил швабру и убе-жал.
И сразу разнесся по школе слух, что новый дядька замечательный гимнаст,
и сторожа говорили, но не удив-лялись, зная, что я служил в цирке.
На другой день во время большой перемены меня по звал учитель
гимнастики, молодой поручик Денисов, и после разговоров привел меня в зал,
где играли ученики, и заставил меня проделать приемы и на турнике и на
тра-пеции, и на параллельных брусьях; особенно поразило всех, что я
поднимался на лестницу, притягиваясь на од-ной руке. Меня ощупывали,
осматривали, и установилось за мной прозвище:
-- Мускулястый дядька.
Денисов звал меня на уроки гимнастики и заставлял проделывать разные
штуки.
А по утрам я таскал на себе кули опилок, мыл пол, колол дрова, вечером
топил четыре голландских печи, на вьюшках которых школьники пекли картошку.
Ел досыта, по вечерам играл в свои козыри, в "носки" и в "козла" со
сторожами и уж радовался, что дождусь навигации и махну на низовья Волги в
привольное житье...
С дядьками сдружился, врал им разную околесицу, и больше все-таки
молчал, памятуя завет отца, у которого была любимая пословица;
-- Язык твой -- враг твой, прежде ума твоего рыщет. А также и другой
завет Китаева:
-- Нашел -- молчи, украл -- молчи, потерял -- молчи. И объяснение его к
этому:
-- Скажешь, что нашел-- попросят поделиться, ска-жешь, что украл-- сам
понимаешь, а скажешь, что поте-рял-- никто ничего, растеряха, тебе не
поверит... Вот и помалкивай, да чужое послухивай, что знаешь, то твое, про
себя береги, а от другого дурака может что и умное услышишь. А главное, не
спорь зря -- пусть всяк свое бре-шет, пусть за ним последнее слово
останется!
Никто мне, кажется, не помог так в жизни моей, как Китаев своим
воспитанием. Сколько раз все его науки мне вспоминались, а главное, та сила
и ловкость, которую он с детства во мне развил. Вот и здесь, в прогимназии,
был такой случай. Китаев сгибал серебряную монету между пальцами, а мне
тогда завидно было. И стал он мне развивать пальцы. Сперва выучил сгибать
последние суставы, и стали они такие крепкие, что другой всей ру-кой
последнего сустава не разогнет; потом начал учить постоянно мять концами
пальцев жевку-резину-- жевка была тогда в гимназии у нас в моде, а потом и
гнуть ку-сочки жести и тонкого железа...
-- Потом придет время, и гривенники гнуть будешь. Пока еще силы мало, а
там будешь. А главное, силой не хвастайся, зная про себя, на всяк случай, и
никому не рассказывай, как что делаешь, а как проболтаешься, и силушке твоей
конец, такое заклятие я на тебя кладу... И я поклялся старику, что исполню
заветы. В последнем классе я уже сгибал легко серебряные пятачки и с трудом
гривенники, но не хвастался этим. Раз только, сидя вдвоем с отцом, согнул о
стол серебряный пятачок, а он, просто, как будто это вещь уж самая
обыкновенная, расправил его, да еще нравоучение прочи-тал:
-- Не делай этих глупостей. За порчу казенной звон-кой монеты в Сибирь
ссылают.

x x x

Покойно жил, о паспорте никто не спрашивал. Дети ме-ня любили и прямо
вешались на меня.
Да созорничать дернула нелегкая.
Принес в воскресенье дрова, положил к печи, иду по коридору, вижу --
класс отворен, и на доске написаны ме-лом две строчки
De ta tige dГ tachГ e
Pauvre f euille dessГ chГ e...
Это Келлер, только что переведенный в наказание сюда из военной
гимназии, единственный, который знал фран-цузский язык во всей прогимназии,
собрал маленькую группу учеников и в свободное время обучал их
пофран-цузски, конечно, без ведома начальства.
И дернула меня нелегкая продолжить это знакомое мне стихотворение,
которое я еще в гимназии перевел из учебника Марго стихами порусски.
Я взял мел и пишу:
OГNo, vas tu? je nen sais rien.
Lorage a brisГ le chГ ne,
Qui...
И вдруг сзади голоса:
-- Дядя Алексей по-французски пишет. Окружили -- что, да как...
Наврал им, что меня учил гувернер сына нашего ба-рина, и попросил
никому не говорить этого:
-- А то еще начальство заругается.
Решили не говорить и потащили меня в гимнастиче-скую залу, где и
рассказали:
-- А наш учитель Денисов на месяц в Москву сего-дня уезжает и с
завтрашнего дня новый будет, тоже хо-роший гимнаст, подпоручик Павлов из
Нежинского полка...
Гром будто над головой грянул. Павлов -- мой взводный. Нет, надо бежать
отсюда!
Я это решил и уж потешил собравшуюся группу моих поклонников цирковыми
приемами, вплоть до сальтомортале, чего я до сих пор еще здесь не
показывал...
А потом давай их учить на руках ходить, -- прошелся сам и показал им
секрет, как можно скоро выучиться, становясь на руки около стенки, и
забрасывать ноги через голову на стенку...
Закувыркались мои ребятки, и кое-кто уж постиг сек-рет и начал
ходить... Радость их была неописуема.
У одного выпал серебряный гривенник, я поднял, от-даю:
-- Нет, дядька Алексей, возьми его себе на табак. Надо бы взять и
поблагодарить, а я согнул его попо-лам, отдал и сказал:
-- Возьми себе на память о дядьке...
В это время в коридоре показался надзиратель, чтобы яас выгнать в
непоказанное время из залы, и я ушел.
Павлов... Потом гривенник... Начальство узнает... Вспомнились слова
отца, что за порчу монеты -- каторга...
И пошел к эконому попросить в счет жалованья два рубля, а затем уйти,
куда глаза глядят.
-- Паспорт давай, -- первым делом спросил он.
-- Сейчас пойду на фатеру, принесу. Сегодня же при-несу... Я хотел
попросить у вас рублика три вперед...
-- Принеси паспорт, тогда дам... На пока рубль.
-- Сегодня принесу.
-- Пойди и принеси... Без паспорта держать нельзя. Опять на холоду,
опять без квартиры, опять иду к моим пьяницам портным... До слез жаль
теплого свет-лого угла, славных сослуживцев-сторожей, милых маль-чиков...
То-то обо мне разговору будет).
Слишком через двадцать лет я узнал о том, что говорили тогда обо мне
после моего исчезновения в прогимназии.

x x x

На другой день, после первых опытов, я уже не ходил ни по магазинам, ни
по учреждениям... Проходя мимо по-жарной команды, увидел на лавочке перед
воротами куч-ку пожарных с брандмейстером, иду прямо к нему и про-шу места.
-- А с лошадьми водиться умеешь?
-- Да я конюх природный.
-- Ступай в казарму. Васьков, возьми его. Ужинаю щи со снятками и кашу.
Сплю на нарах. Вдруг ночью тревога. Выбегаю вместе с другими и на ли-нейке
еду рядом с брандмейстером, длинным и сухим, с седеющей бородкой. Уж на ходу
надеваю данный мне ре-менный пояс и прикрепляю топор. Оказывается, горит на
Подъяческой улице публичный дом Кузьминишны, луч-ший во всем Ярославле.
Крыша вся в дыму, из окон вто-рого этажа полыхает огонь. Приставляем две
лестницы. Брандмейстер, сверкая каской, вихрем взлетает на кры-шу, за ним я
с топором и ствольщик с рукавом. По другой лестнице взлетают топорники и
гремят ломами, раскры-вая крышу. Листы железа громыхают вниз. Воды все еще
не подают. Огонь охватывает весь угол, где снимают кры-шу, рвется изпод
карниза и несется на нас, отрезая до-рогу к лестнице. Ствольщик, вижу сквозь
дым, спустился с пустым рукавом на несколько ступеней лестницы, защи-щаясь
от хлынувшего на него огня... Я отрезан и от лест-ницы и от брандмейстера,
который стоит на решетке и кричит топорникам:
-- Спускайтесь вниз!
Но сам не успевает пробраться к лестнице и, вижу, проваливается. Я вижу
его каску наравне с полураскры-той крышей... Невдалеке от него вырывается
пламя... Он отчаянно кричит... Еще громче кричит в ужасе публика внизу...
Старик держится за железную решетку, которой? обнесена крыша, сквозь дым
сверкает его каска и кисти рук на решетке... Он висит над пылающим
чердаком... Я с другой стороны крыши, по желобу, по ту сторону ре-шетки
ползу к нему, крича вниз народу:
-- Лестницу сюда!
Подползаю. Успеваю вовремя перевалиться через ре-шетку и вытащить его,
совсем задыхающегося... Кладу рядом с решеткой... Ветер подул в другую
сторону, и ста-рик от чистого воздуха сразу опамятовался. Лестница
подставлена. Помогаю ему спуститься. Спускаюсь сам, едва глядя задымленными
глазами. Брандмейстера при-нимают на руки, в каске подают воды. А ствольщики
уже влезли и заливают пылающий верхний этаж и чердаки.
Меня окружает публика... Пожарные... Брандмейстер, придя в себя, обнял
и поцеловал меня... А я все еще в себя не приду. К нам подходит полковник
небольшого роста, полицмейстер Алкалаев-Карагеоргий, которого я издали видел
в городе... Брандмейстер докладывает ему, что я его спас.
-- Молодец, братец! Представим к медали.
Я вытянулся по-солдатски.
-- Рад стараться, ваше высокоблагородие. И вдруг вижу, идет наша шестая
рота с моим бывшим командиром, капитаном Вольским, во главе, назначенная "на
случай пожара" для охраны имущества. Я ныряю в толпу и убегаю.
Прощай служба пожарная и медаль за спасение по-гибавших. Позора встречи
с Вольским я не вынес и... но-чевал у моих пьяных портных. Топор бросил в
глухом пе-реулке под забор.
И радовался, что не надел каску, которую мне совали пожарные, поехал в
своей шапке... А то, что бы я делал с каской, и без шапки. Утром проснулся
весь черный с ободранной рукой, с волосами, полными сажи. Насилу от-мылся, а
глаза еще были воспалены. Заработанный мной за службу в пожарных широкий
ременный пояс служил мне много лет. Ах, какой был прочный ременный пояс с
широкой медной пряжкой. Как он мне после пригодился, особенно в задонских
степях табунных.